Этот факт из биографии Тюрина, старшего механика-водителя БМП (боевой машины пехоты), можно было бы и упустить. И забыть о его нежелании учиться в 8-м классе. Ну вот не заладилось у Димы со школой… Сначала его неприветливо встретили одноклассники: устроили новичку проверку — дело-то подростковое. Потом разобрались: «Димка — пацан что надо!» А для Веры Павловны он всегда был самым лучшим. Понимая, что с работы мама возвращается «без рук» (она устроилась массажисткой в санаторий «Тараскуль»), Дима взвалил домашнюю работу на себя, решил, что он теперь в доме за мужчину. Решил, что стал взрослым, ну, и подзапустил учёбу. Жизнь исправила бы допущенные ошибки. Если бы она была длиннее. Дмитрию Тюрину судьба отмерила всего 19 лет. И это подтверждают две даты на его памятнике: 23.06.1976 — 24.10.1995. Такие коротенькие, как слова «жил-был»… Вот поэтому любые сокращения в биографии оставшихся навеки девятнадцатилетними недопустимы. Важен каждый эпизод.

— Дима очень любил играть в «войнушку» и даже на ночь не расставался со своим игрушечным автоматом. Я убаюкивала их вместе, — вспоминает его мама, — а потом перепрятывала усталую игрушку. Утро нового дня начиналось с её поиска — приглашения на завтрак. Взрослые часто задают ребятишкам вопрос: «Кем ты хочешь стать, когда вырастешь?» И моему сыну такой задавали. В ответ звучало одно и то же: «Буду водителем!» Господи, ну почему мой сын не стремился стать строителем, слесарем, электриком? Может, тогда он остался бы живым?!

Попрощавшегося со школой подростка Тюрина определили (в то время заботились о будущих кадрах!) в тюменское ПТУ № 18 «учиться на плотника». Интересная, творческая и очень полезная профессия! Вечно противоречащий союз «НО» в данном случае неуместен. Дима просто сообщил родным и друзьям, что по окончании училища он всё равно выучится на водителя. И такие курсы он начал проходить летом 1994-го в Самаре во время учебной подготовки в Приволжском военном округе. В составе новобранцев-мотострелков практиковался на полигонах Оренбургского города Тоцкий. И полетели домой — в посёлок Малый Тараскуль скупые солдатские письма: «Службой доволен, отношения с сослуживцами и офицерами нормальные». Могут ли как-то сказаться на здоровье сына последствия тактических учений с применением ядерного оружия, которые проводились на Тоцком полигоне в 1954-м под ласковым названием «Снежок»? Да кто же и когда посвящал матерей в такие военные тайны? Материалы, связанные с этими учениями, даже в нашем XXI веке не до конца рассекречены. И что смогли бы сделать матери, разъясни им кто-то: «Почему и в 90-е годы иностранным специалистам не разрешили провести радиационное обследование Тоцкой территории»?

Осенью 1994-го Дмитрий написал родным, что ему предстоит служить в составе миротворческих сил в Боснии или Абхазии. Из этого сообщения мать выделила слово «мир» — противоположность «войны». Вот и сын просил её не волноваться и собрать в дорогу — отправить посылку с тёплыми вещами и чем-нибудь сладеньким. «Военная форма взрослила его, но он по-прежнему оставался мальчишкой, который любил угощаться пряниками, конфетами. А тёплые вещи… Это ж как привет из дома».

Однако посылка, отправленная в Тоцкий в преддверии наступающего 1995-го, вернулась назад. Материнское сердце ухнуло в тревогу. Это состояние, словно тисками, сжимали трагические сообщения новогодней ночи из Грозного. Тюменских мам парнишек, проходивших там службу, стали называть чеченскими матерями. Но ведь её же сын писал про Боснию, Абхазию… И теплилась надежда, что Димка не оказался в том чеченском пекле.

Жил-был… Время жизни — короткая сказка. А любое ожидание всегда кажется вечностью. В январе 1995-го Вера Павловна получила весточку от сына с заверением: «Всё нормально!» На 20.01.1995 года заказала переговоры. Сын не пришёл.

Я хорошо помню зелёную тетрадку на 12 листов, куда старалась внести данные о наших земляках — ребятах, которые были призваны поддерживать конституционный порядок в Чеченской республике. Члены экстренно организованного в Тюмени комитета солдатских матерей по нескольку раз на день звонили на горячую линию. Туда — в Чечню. Где по улицам Грозного в поисках своих детей уже бродили обезумевшие от неизвестности женщины. «Тюменские известия» информировали о радостных встречах и горьких потерях, собирали посылки для служивых и начали провожать в последний путь выполнивших воинский долг.

— Я доверяла только женщинам из комитета, — говорит Вера Павловна, — мы понимали и до сих пор понимаем друг друга с одного взгляда. Через день да каждый день приезжала в комитет. «В списках убитых и раненых твоего сына нет», — встречали меня дежурившие на горячем телефоне женщины. Услышать такое — уже счастье. Но Дима почему-то молчал. Я приказывала себе не думать о плохом, а болеть сердцу приказать не могла. Представьте, в какую вечность превратились для меня четыре месяца ожидания письма от сына. Только в апреле 1995-го пришла от него весточка. Мальчишка! Он не хотел волновать меня — рассекречивать, что в составе 506-го мотострелкового полка находится в Чечне. Одно дело догадываться о том, что твоя кровиночка может оказаться на войне, другое — точно знать: он там. Где каждая минута его жизни может стать последней. И чем бы я ни старалась себя занять, какими срочными и ответственными делами бы не загрузила, сердце было там, рядом с сыном. Храню его письма. Большинство из них датированы летом 1995-го. Обычные мирные весточки: о службе, друзьях, погоде с приветами родным и знакомым. Таким же было и письмо, которое я получила в начале сентября. Кто ж знал тогда, что весточке, написанной собственноручно сыном, я радуюсь в последний раз?!

В конце октября 1995-го первый канал ЦТ обнародовал информацию о том, что 24.10 группа бойцов из 506-го полка попала в засаду в районе деревни Харачой Веденского района. 18 человек погибло. И опять ухнуло в пропасть тревоги материнское сердце. Дежурный части, в которой служил её Димка, успокоил: «Вашего сына в числе погибших нет»! Это сообщение грело душу всего несколько дней: вот если б сам сын написал: «Не волнуйся, мама, я живой»… А он молчал. И в течение долгого ноября, и в начале декабря. Безмолвствовал, потому что погибшие не могут ни говорить, ни писать. Во второй декаде месяца, завершающего грозный 1995-й, Веру Павловну официально пригласили приехать в Ростовский накопитель на опознание тела сына. Не особо церемонясь, сообщили, что 17 тел уже разобраны и похоронены, осталось только… Получалось, что только она одна не спешила. Виновата… В чём?!

Понимаю, что и спустя десятилетия матери больно вспоминать ту встречу с останками дитя. Досыта наслушалась рассказов о том, как искали женщины на обугленных телах сыновей только им знакомые родинки, звездочки. Как носили косточки погибших на экспертизу ДНК. Как отправлялись на встречи с боевиками в надежде договориться с ними лично на обмен своего ребёнка, попавшего в плен… За одного небитого, «едва оперившегося» за время учебной подготовки «желторотика» боевики просили своих — матёрых. Подаю Вере Павловне знак рукой, мол, ладно, давай помолчим, наберёмся сил…

— Я научилась быть сильной! — успокаивает меня мать. — Тело мальчика, которого мне показали, действительно сильно обгорело. Но это была не моя кровиночка. Надежда вернула мне решимость искать сына. В Ростов вызвали представителя части, в которой служил мой Дима. Во время детального обследования трупа № 18 обнаружился медальон, принадлежащий Диминому сослуживцу Вадиму Митькиных, призванному на службу из Кирова.

— Но ведь этот боец к тому времени уже был похоронен?

— Он? Или мой сын? Выяснить это можно было только в результате эксгумации. И я как мать должна была уговорить согласиться на это извлечение трупа другую осиротевшую мать. Уже попрощавшуюся со своим ребёнком. Вот в чём ужас!

Пожалуй, впервые в жизни Вере Павловне повезло: родители Вадима дали разрешение на эксгумацию. Его мама даже призналась, что она сердцем чувствовала, что хоронит не своего ребёнка. И была благодарна Вере за то, что вернула ей сына. И Димина мама, несмотря на горечь потери, уверена в том, что привезла в Малый Тараскуль останки любимого сына. Это подтвердила и маленькая золотая коронка. Она, когда во время эксгумации открыли гроб, оказалась на месте.

…Мне хочется установить в России тишину. На минуту. Если невозможно, то хотя бы на секунду. На мгновение! Чтобы наше «спасибо» услышали матери, чьи сыновья и сегодня отвоёвывают, защищают для нас время мирной жизни.