В декабре меня очень раздражает всеобщая суматоха: подготовка к корпоративам, юзанье по интернету в поисках подарков близким и не очень близким, беготня по магазинам за продуктами — будто целый год маковой росинки во рту не было! 

Теперь я всё делаю заранее: сегодня уборка на кухне, завтра уборка в детской, потом выбор чего-нибудь интересненького и вкусненького для новогоднего стола... Вот позавчера, например, мы нарядили ёлку. Дети долго спорили, когда же традиционно её наряжаем — то ли двадцать пятого декабря, то ли семнадцатого. Было у нас, конечно, обыкновение ставить ёлку в католическое Рождество, но я не возражала, чтобы появилась новая традиция — делать это в День Ракетных войск стратегического назначения! Собирая нашу пушистую красавицу, для создания новогодне-рождественской атмосферы посмотрели заодно первую часть «Хроник Нарнии»– там тебе и зима, и Санта Клаус, и подарки, и даже войска есть, хотя и не очень ракетные, зато вполне стратегические.

…Деды Морозы выходят из своего очередного одиннадцатимесячного отпуска. Сыновья в этом году уже не пишут писем — Алексей, понятное дело, вырос. Он ещё не озвучивает мысль о «ненастоящести» дедморозов и невозможности чудес, но в ответ на реплику Антона о том, что здорово было бы оказаться в Нарнии, несколько грубовато отвечает:

— Да ну, я уж лучше в Москве поживу! (Он как раз недавно вернулся с соревнований, переполненный впечатлениями и эмоциями).

Когда-то дети удивлялись тому, что Дед Мороз умеет красиво заворачивать подарки в разноцветную бумагу, что он успевает всем-всем раздать их за одну ночь, пытались понять — он волшебник, богач или просто чудак, и с самого сентября строили планы по его поимке. Они не поверили, когда однажды кто-то из более просвещённых детей сказал, что Дед Мороз — это их папа.

Кстати, о папе. Честно всем признаюсь: действительно, папа Алёши и Антоши — Дед Мороз. Самый настоящий. Когда он приходит вечером тридцать первого декабря, я сама готова поверить в какое угодно чудо! Много всяких «дедов» я видела. Но наш… Это что-то совершенно особенное, потому что вместе с ним в дом входит волшебство. Да и появляется он весьма необычно — через окно. И когда говорит: «А теперь пускай девочка Наташенька порадует меня стихотворением!» (а девочке Наташеньке — нашей бабушке — уже пятьдесят с хвостом), никто даже не пытается возражать. Все мы читаем стихи, поём песни, водим хоровод, играем в «тынц-брынц телевизор» и т.д. Алёша раньше очень расстраивался, что папа всё никак не может встретиться с Дедом Морозом. Я не знаю, когда он обо всём догадался — мы об этом не говорили, да и не будем, надеюсь. Есть вещи, которые не стоит облекать в слова.

Мне всегда казалось, что «работать» Дедом Морозом — это самое лучшее, что только может быть на свете: дарить людям не просто праздник, а открывать дверь в сказку, возвращать веру в добро и чудо.

Наш Дед Мороз, бывая в семьях разного достатка и уклада, вывел одну до жути банальную закономерность: чем выше материальное благосостояние семьи, тем меньше развиты дети. Они не могут спеть, станцевать, практически не знают стихов (даже стихи из школьной программы в их головах долго не удерживаются). Они не умеют искренне веселиться и смеяться. Эти дети растут с убеждением, что айфон сделает их крутыми. А пределом родительского маразма стала ситуация, когда одна мама начала подсказывать девочке, не знавшей никаких стихов про зиму и Новый год, самый известный пошлый стих про Деда Мороза, у которого борода из ваты. И когда дело дошло до неприличных слов, мама, видимо радуясь собственной находчивости, захихикала в кулачок. К счастью, были исключения. Но они делали общую картину ещё контрастнее и печальнее. Как-то папа поделился, что всех ребятишек, которые просили айфон, он спрашивал: «А зачем тебе, Ванечка/Сашенька/ Анечка айфон?». Но только один ребёнок смог ответить на этот вопрос. И какой, думаете, был ответ? Не очень оригинальный: попонтоваться.

Выходит, грустная работа у Деда Мороза. Очень уж он несовременный. Несовременный — потому что из сказки, потому что добрый, потому что… В общем, потому что он не фабрика по исполнению капризов, и иногда сам лучше знает, какой подарок ребенку нужнее. Когда-то Алёша, задумавшись над тем, что он хочет получить на Новый год, сказал: «Я такой счастливый ребёнок, у меня всё есть, и пусть Дед Мороз сам решит, что мне подарить!»

И всё же я поддерживаю в детях веру в новогоднюю сказку. Когда-нибудь наступит их черёд надевать валенки, брать в руки посох и мешок с подарками. И я надеюсь, что они станут самыми настоящими Дедами Морозами, такими, рядом с которыми захочется рассмеяться — без причины, просто так, потому что в душе вдруг станет тепло и светло, как в детстве.

…А сегодня вечером мы угнездимся вокруг стола, достанем нитки, лоскутки и сделаем ёлку и снеговичка. Или порисуем. А может просто заварим вкусный чай, нальём в вазочку абрикосового или клубничного варенья и будем сидеть на полу, чаёвничать и смотреть на сверкающую ёлку и трёх Дедов Морозов, выстроившихся в ряд и ожидающих своего волшебного часа!

Под Новый год неисправимо хочется верить в добро, в то, что красота и творчество спасут мир. Наверное, поэтому я очень люблю делать всякие необычные штучки своими руками. Первую свою вещь я сделала в шесть лет под руководством старшей сестры — это был розовый пушистый котёнок, выкроенный из старой меховой шапки. Увидев реакцию мамы на мой подарок, врученный ей первого января, поняла, что сделанное своими руками не имеет цены.

Я освоила много техник — от работы с глиной и урало-сибирской росписи до декупажа и шерстяной акварели. У меня были прекрасные учителя. И пусть прозвучит высокопарно, но hand-made, рукоделие — да как угодно назовите — это своего рода соломинка в бесконечной городской суете, которая, увы, не прекращается даже в воскресенье.

Почти каждый вечер я извлекаю из шкафов коробочки и коробки с нитками, лоскутками, красками, клеем, блёстками, цветной бумагой всяких сортов и разными мелочами, чтобы «помедитировать» над всем этим богатством и вместе с детьми придумать что-нибудь невероятно волшебное…

Несколько лет назад я участвовала в Новогодней ярмарке, которая проводилась в Выставочном зале, что на Севастопольской. Тогда меня просто потрясло соседство головокружительного, невероятного, фантастического, качественного — не знаю какие ещё эпитеты можно подобрать — Хэнд-Мэйда с большой буквы и китайского звеняще-бренчащего барахла. Такое положение дел мне казалось неправильным, не должно так быть! Живое творчество и однодневный ширпотреб... Но ширпотреб победил. И, кажется, продолжает своё победное шествие, размахивая вонючим пластиковым флагом.

На тот момент я была без ума от свит-дизайна. На продажу выставила свои сладкие стильные ёлочки, кораблики и разные конфетно-новогодние композиции. Люди, пришедшие на ярмарку, подходили, удивлялись красоте и отходили. Некоторые, бегло бросив взгляд на изделия, высокомерно произносили: ну такое можно и самим сделать! И, поджав губки, спешили к прилавкам с китайскими игрушками, носками, сапогами, которые самим, естественно, не изготовить. Поначалу такое отношение немного обижало, и казалось, что каждый, кто у меня что-то купил, сделал великое одолжение. Разговорилась с другими мастерами и с удивлением обнаружила, что у многих были похожие чувства. Мы словно кланяемся барам — мол, чего изволите, баре, не купите ли безделицу своим деткам, ах дорого, ну я вам уступлю... Сейчас смешно вспоминать, но тот первый опыт был именно таким.

Привела я на ярмарку и своих детей. Чтобы показать, какие бывают не магазинные игрушки — мягкие, теплые, каждая со своим характером. Чтобы показать забавные картины, которые поднимают настроение, даже если оно упало ниже плинтуса. Чтобы показать расписные деревянные машины.

— Мальчики, смотрите, какой забавный заяц! — восторгалась я.

— Ага, мам, красивый, — кивали сыновья и поворачивали голову в сторону механических чирикающих птичек, порхающих на проволочке вокруг кота, отдаленно напоминающего Кота Базилио.

— Ну посмотрите, какие щиты и мечи красивые, хотите такие?

Вместо ответа дети залипали у прилавка с дешёвенькими яркими конструкторами.

Вот тогда я и задумалась, насколько же кич и масскульт сильнее доброго, вечного и штучного! Спанч Боб, Симпсоны каждый по отдельности сильнее ёжика в тумане, Чебурашки, Винни-Пуха и всех-всех-всех вместе взятых! Яркий нинзяго без усилий победит деревянный конструктор! А Братц и Барби одним взглядом уложат на лопатки любую тильду. Честно говоря, я немного растерялась. Казалось, всё, что вкладывалось в детей, бесследно исчезло в какой-то чёрной дыре...

Но знаете, прошло время, и старший сын увлёкся работой с деревом. Заготовки для всех моих мастер-классов делает именно он.

Младший тоже старательно выпиливает лобзиком машинки и самолётики. А значит, вечен не тот Гомер, который Симпсон, а тот Гомер, который создал «Одиссею» и «Илиаду».

Это мои дети. И знаете, они ничуть не хуже всяких рисованных картинок могут разложить ситуацию на составляющие части. Надо только одно правило соблюдать — спонтанность: к таким разговорам невозможно подготовиться, они случаются сами собой, ненадолго выключая нас из ритма обычной жизни. Волнующий вопрос возникает вне контекста текущего разговора или предшествующих событий, а ответ бывает настолько неожиданным, что осмысляешь его ещё пару часов. Особенно ценю высказывания младшего, Антона. Он не боится показаться неправильным. Иногда мне кажется, что у него какая-то особая связь с Космосом — наверное, в его косматой голове прячется ма-а-а-алеькая антеннка!

Творческие люди знают, что такое кризис: это не просто, когда нет идей, это когда нет ничего — ни поддержки, ни удачи, ни настроения что-то делать, ни сил двигаться дальше. Это когда теряешь полностью смысл всего, что делал раньше. Бывшие достижения уже сгорели в топке, а новых ещё нет. Паровоз вот-вот остановится. Червь сомнения поднимает голову: а своим делом вообще занимаешься? Вот такой коллапс недавно случился и у меня.

Везу Антошку на очередной конкурс в «Пионер». Болтаем обо всём. На полпути вспомнили, что забыли костюмы. Опаздываем. Я нервничаю. Начинаю выговаривать сыну всякую ерунду по поводу беспорядка в комнате и беспорядка в голове. Антон молчит, на сердитую волну не переключается. Через пару минут мой заряд раздражительности заканчивается, и я понимаю, что всё происходящее не очень-то и важно, опоздание не критично, костюм заберём, уборку сделаем. Вот в этот момент и задаю вопрос, который не то чтобы интересует меня напрямую, но который с большой долей вероятности приведёт к прояснению ситуации.

— Антон, а что такое творчество?

Отвечает, не задумываясь:

— Творчество — это полёт в своей голове!

— Это как?

— Ну, как дети умеют! Фантазии там всякие, другие реальности. Взрослые так не могут.

— Почему?

— Они видят только одну реальность.

— А можно взрослому научиться летать в своей голове?

— Можно, только надо снова поверить в чудеса и сны. Взрослым это трудно, они уже не боятся снов, и сны для них неправда. И в чудеса не верят. Поэтому заказывают себе операторов Деда Мороза.

— Операторов? — переспрашиваю. — Это кто?

— Это переодетые в дедмороза люди.

А дальше Антошка что-то рассказывает о настоящем Деде Морозе («мам, ну ты помнишь, такой в очках раньше к нам приходил!»), о том, что настоящего от оператора отличить очень просто («от настоящего Деда Мороза веет одновременно и теплом, и холодом, и он через окно приходит, как тогда!»). Но я уже, честно признаться, слушаю краем уха. Потому что вспомнила свой недавний сон: делая ремонт в старой квартире, обнаружила в стене за обоями шкаф, обрадовалась — наконец-то будет порядок, всё, что ваяется на полу, можно будет туда сложить! И вот я во сне складываю вещи в этот шкаф и удивляюсь: кавардак в комнате как был, так и остался.

Вклиниваюсь в паузу в Антошкином рассказе о новогодних чудесах. Пересказываю сон.

— Почему ничего не меняется у меня во сне? — задаю новый вопрос, а сама думаю: наверное, выкинуть всё надо — это же очевидно!

— Мама, у тебя внутри живёт граф. Он такой чистюля, у него дома ни пылинки, а ты себя с ним сравниваешь! — отвечает моя девятилетняя карта, у которой равнозначных очевидностей может быть с десяток.

— Ты попробуй хотя бы один день ничего никуда не складывать.

— А может выкинуть всё старьё? — осторожно пытаюсь прощупать жизнеспособность своего очевидного варианта.

— Нет, это же как двойки, они уже есть в прошлом, и от них нельзя избавляться, — будто маленькой объясняет мне сын. — Это твои грустные события, не очень хорошие поступки и слова. Это всё можно исправить, но выкидывать не надо!

Потом немного подумал и добавил:

— Комната гораздо больше, чем ты думаешь, и в ней всему найдётся место, надо только её расширить. Поищи дверцу, чтобы выйти.

После разговора осталось странное чувство, будто в мире происходит нечто глобальное — ускоренное движение тектонических плит, смена полярностей, сдвиг полюсов... Может, дети индиго, дети эры Водолея это не выдумки эзотериков, а новая реальность? И пришло время снова вспомнить о полётах в своей голове? Тем более что рядом со мной есть такие замечательные Учителя.

А когда период обучения заканчивается, покупают машины и квартиры со всей необходимой техникой — стиралка, посудомойка, кондиционер. Только пусть живут! А живут ли дети?

Я не о физическом существовании. Сегодня молодым людям не надо особо заботиться о том, как выжить: что поесть, что надеть, где найти крышу над головой. Технический прогресс сделал их свободными. Но что они отдают взамен? Преумножают ли то материальное богатство и духовное наследие, которое им досталось? Становятся ли они лучше? Какие ценности исповедуют — не на словах, а на деле? И самое главное: а мы сами научили этому своих детей? Мы сами живём как потребители или как Творцы?

Как-то мне потребовался прозрачный файлик — упаковать документы. Алёша сказал:

— Я принесу вечером, возьму у папы на работе!

Я очень удивилась, и спросила:

— А разве это личный папин файлик?

— Нет, — ответил ребёнок, — но взять можно.

— Скажи, — продолжила я, — вот ты ругаешься на брата, когда он берёт твои вещи. Значит, ты считаешь, что чужое брать — это плохо. Так?

— Так, — ответил ребёнок.

— Значит, твоя ценность — не брать чужого, так?

— Так, — отвечает.

— Ну почему же ты можешь взять файлик? Ведь он чужой!

Алёша сильно задумался. Я снова заговорила:

— Возьмешь ты миллион, или файлик — это явления одного порядка, и то, и другое называется сам понимаешь каким словом. И если у тебя внутри не фантик от ценности, а действительно крепкое убеждение, что брать не принадлежащее тебе нельзя, то никогда не возьмёшь ни миллион, который тебе на банковскую карту кто-то случайно переведёт, ни копеечный файлик.

— Я понял! — сказал сын. — Ценности помогают принимать решения.

Если посмотрим на себя честно, то увидим, что зачастую декларируемые принципы при соприкосновении с реальностью рассыпаются в пыль. Можно бесконечно твердить, что из любой ссоры есть выход, но если ты сам находишься в состоянии перманентного конфликта с близкими людьми, то не стоит и ждать, что ребёнок волшебным образом научится договариваться. Необходимость с кем-то искать соглашение будет затягивать его, скорее, в болото сопротивления и бесконечных сомнений. Говорите, что семья и дети для вас важнее всего, а сами тратите на работу по двенадцать часов да ещё и домой её тащите? И боитесь сказать начальнику, что не выйдете в выходной доделывать отчёт? Вот вам и вся правда о «настоящих» ценностях: пространство детей и семьи занято работой. И страхом.

Есть у меня один знакомый подросток, который — так получилось — у мамы и папы один. Он единственный наследник нескольких квартир, парочки авто, двух дач и ещё чего-то там. Если посмотрите вокруг, увидите, что таких «наследников» множество. И вот ведь парадокс: у этих детей нет стимула ни работать, ни учиться. Им дали всё, кроме инструмента, позволяющего расти и развиваться.

Ещё можно все поменять, надо только совсем немного — начать с себя. Может, тогда и дети наши перестанут «убивать время» и растрачивать его попусту. Никогда не поздно начать формировать собственную крепкую ценностную систему, потому что для детей она станет лучшим подарком, а для родителей лучшей инвестицией.

...Вечером сидим за столом, ужинаем. Разговариваем о том, о сём, как у кого прошёл день. Антошка устроился на уютном мягком бабушкином стуле. Но когда бабулечка зашла на кухню, тут же вскочил и пересел на жёсткую табуретку, уступая место. Бабушка, конечно, замахала руками: «Сиди-сиди-сиди, я на минуточку!». Но Антон мне на ухо прошептал: «Я же правильно поступаю, бабушка — это моя ценность! Я о ней забочусь». И мне хочется, чтобы в моменты принятия решений — важных и не очень, больших и маленьких — мои сыновья не разучились задумываться о том, что для них на самом деле имеет значение.

Вероятно, он не хочет ни того, ни другого. А может просто не хочет выбирать. Не нужен ему сейчас йогурт, и вообще магазин этот не нужен. Где-то на улице его ждут более интересные вещи.

Выбор должен быть актуальным, значимым для человека, должен заставлять его покидать зону комфорта. Другими словами — что-то менять в жизни выбирающего и окружающих его людей. Изменит что-то в моей жизни выбор между шарлоткой и яблочным пирогом, если я в принципе люблю домашнюю выпечку? Или выбор между пачкой масла в пергаменте или пачкой масла в фольге? Когда масло окажется в маслёнке, мне и моей семье будет абсолютно безразлично, какой была обёртка. А ведь я буквально час назад пять минут держала в руках обе эти пачки и не могла решить, какую из них положить в корзину. Зато выбор между «проверить у Антона уроки» и «не проверить у Антона уроки» очень даже изменит ход семейной истории, по меньшей мере, на один вечер. Если начать проверять, выяснится, что треть заданий сделана неправильно, ещё треть сделана неаккуратно, и оставшаяся треть не выполнена вообще. Его жизнь на ближайшие пару часов изменится после проверки круто: понадобится делать, доделывать и переделывать. Да и мне придётся несладко: буду как надсмотрщик грозно нависать над ребёнком, вместо того чтобы спокойно чай с печеньками попивать. Результат — слёзы, плохое настроение у всех, а уроки всё равно на пятьдесят процентов не выполнены должным образом. Второй вариант — отказ от проверки — от меня потребует других усилий: во-первых, признать право ребёнка на ошибку, во-вторых, право самостоятельно принимать решения, и, наконец, право выбирать. Конечно, в краткосрочной перспективе первый вариант предпочтительнее: хорошие оценки, восхищение других мам «и как это вы всё успеваете!», учитель, конечно же, одобрит меня как ответственного родителя, ну и ещё можно наскрести несколько плюшек. Зато в стратегическом плане оценки, полученные в начальной школе, не играют никакой роли. Ну кому будут интересны через восемь лет тетрадки второклассника? Разве что родителям — для умиления. А вот умение делать выбор и оценивать последствия потребуется стопроцентно. Но для этого надо научиться понимать, чего ты хочешь — тех самых цветов с музыкой, или…

Когда живёшь по принципу «чего хочу — не знаю, чего знаю — не хочу», когда желания смутные и неопределённые, сделать выбор невозможно. Но если ты не делаешь выбор, его за тебя делают другие.

Начали с детьми формулировать с вечера и записывать желания и обязанности на следующий день: что самое главное я хочу завтра сделать и что самое главное я должен сделать? Всего лишь одно желание и всего лишь одна обязанность. Немного, но интересная картинка получилась. У младшего, Антона, расхождение между «должен» и «хочу» огромное: хочу делать требушет, но должен делать уроки. У Алексея зачастую эти два пункта совпадают: хочу взять справку в школе — должен взять справку в школе, хочу на тренировку — должен на тренировку, хочу сделать в субботу немецкий — должен сделать в субботу немецкий. Кого из детей вы бы похвалили? Наверняка Алёшу — ух, какой он ответственный! Да, он очень удобен для образовательной системы, для родителей, потому что декларирует поощряемые готовности. Антон всем доставляет немало хлопот, нервные клетки от его выходок тают как мороженое на сорокаградусной жаре. Но именно к Лёше я очень пристально присматриваюсь: где же его настоящие желания, в каком закутке души они притаились и почему не выходят наружу? Он будто защищается от необходимости делать выбор, не позволяет себе хотеть то, что реально хочет.

Делать выбор — это всегда риск. Вдруг не получится, вдруг будут смеяться, вдруг накажут. Много всяких «вдруг» заботливо притворяются мягкой соломкой и стелются под ноги, ограждая от принятия значимого решения. Я в своей семье покажусь, наверное, диктатором, потому что не буду спрашивать, что хотят дети на завтрак. Будет на столе гречка — значит гречка. А если кому-то чего-то особенного хочется — с удовольствием приму заказ. На выходные. Ведь ни гречка, ни суп, ни макароны, ни бутерброды ничего не изменят ни в чьей жизни. Это не существенный выбор.

Однажды Алексею пришлось принимать очень нелёгкое для него решение: потратить честно заработанные на ярмарке пять тысяч на смартфон, или отложить их на поездку в Казань. Мне кажется, он иногда жалеет о своём выборе, хотя и не признаётся в этом: телефон был бы с ним здесь и сейчас, а Казань будет только через два месяца. Ему хотелось, как маленькому ребёнку, получить два горошка на ложку. Но чем старше дети, тем дороже горошки. Поэтому я предложила сыну просто оценить ресурсы, какие он приобретёт, склонившись в сторону того или другого решения. Это сработало. Лёша понял, что второго шанса может и не быть. И лучше жалеть о том, что ты сделал, чем об упущенных возможностях. А путешествие, согласитесь, дарит гораздо больше возможностей, чем новый телефон.

P.S. Честно говоря, не представляю, в какой жгут мне бы пришлось скрутиться, если бы выбор сына не соответствовал моим ценностям! Но это была бы уже совсем другая история. И совсем другой текст )))