Тема «женщина за рулём» стара если уж не как мир, то, по крайней мере, как машина с бензиновым двигателем, сконструированная Карлом Бенцем и популяризированная его женой Бертой Бенц. Немцы, отдав дань уважения отважной женщине, в 2008 году маршруту, по которому Берта проехала на машине, присвоили статус туристической трассы! Кстати, путешествовала фрау Бенц не одна, а с сыновьями. Когда-то мой инструктор по вождению заметил, что мама с детьми — это идеальный водитель. Не в плане мастерства, а плане самосохранения. Она не станет «играть в шахматы» на дороге: перестраиваясь из ряда в ряд, выгадывать три секунды времени и пятьдесят метров расстояния. Она не станет жать на педаль акселератора, пытаясь проскочить на мигающий зеленый. Она не станет… да ещё много чего не станет делать мама за рулём. По крайней мере, сознательно.

У нас девочка — Вишенка!
Машину «для мамы» мы ждали три года после сдачи мной экзаменов в ГИБДД. Но появилась она достаточно неожиданно. Сначала на новый год мне подарили глазастого маленького дракончика — игрушку, которую можно подвесить к лобовому стеклу, и пожелали скорейшего приобретения машины. Мне ничего не оставалось, как машину приобрести. Восторгу детей не было предела: мама — и вдруг за рулём, а не на кухне или с тряпкой для пыли! Машине сразу дали имя — Вишенка, за её вишнёвый цвет, небольшой размер и округлую форму. Характер у неё не занудный, очень не любит дождливую погоду и обожает, когда на моих руках браслеты: тогда едет мягко и плавно. Если я в джинсах и кроссовках — превращается в этакого Гавроша, дерзкого, жизнерадостного, пронырливого и отзывчивого.

Блондинка за рулём
Я, честно говоря, быстро усвоила плохие водительские привычки. И первая из них — костерить всех, кто мне помешал на дороге. Как-то в ответ на моё нелицеприятное высказывание по поводу езды одной «курицы», которая по второстепенной дороге мчалась как по главной, дети деликатно сказали: «Мама, а ты тоже не всегда правильно ездишь!» После такого замечания что-то мне вовсе расхотелось ругаться в адрес других водителей. Иногда нет-нет, едкое замечание и от мальчишек проскочит: «Ну этот водитель вообще тупой! Разве можно так обгонять!». И тут уж я: «Не осуждайте, мы же не знаем, почему он это делает, да и я ведь тоже бываю… м-м-м… блондинкой».

Учитель в автокресле

Мне долго не удавалось научиться мягко переезжать лежачих полицейских (из-за них, коварных, я первый внутренний экзамен в автошколе завалила!). Машина подпрыгивала так, что всё содержимое багажника возмущённо брякало. Пассажиры, ехавшие на заднем сиденье, тоже, думаю, особого восторга не испытывали. Как ни странно, лучшим учителем стал Алёша. Сначала он предложил мне поездить вместе с папой — папа ведь опытный водитель. Но когда я заявила категоричный протест («Папу я ни за какие коврижки в свою машину не посажу!»), он подумал и деловито сказал: «Я тебя научу, как надо переезжать лежачего полицейского». И ведь научил — сидя в своём кресле: «Сбрасывай скорость почти до нуля… теперь нейтралку… теперь первую и чуть газу добавь!» А потом еще долго меня при каждом удобном случае хвалил: «Молодец, мама! Ты так мягко проехала. Даже лучше, чем в прошлый раз!»

Преодоление себя
Мои дети — болтуны. Помолчать десять минут для них невыполнимая задача. Понимая, какую опасность на дороге буду представлять я — неопытный водитель, болтающий с детьми о высоких материях, — в первый же день установила правило: хотите ездить со мной — по команде «тишина!» всякие разговоры в машине прекращаются. Однажды подобрали по дороге крёстную. Она садится в машину и радостно так здоровается с мальчишками: «Привет!» Парни молчат. Она ещё раз им, несколько удивлённо: «Привет, Лёша, привет, Антоша!» Лёша в ответ коротко: «Да». «Как дела?» — пытается крёстная продолжить разговор. Лёша опять в ответ: «Да». Антон так и не произнёс ни слова, пока я не разрешила разговаривать.

Святые люди пешеходы
Перед пешеходами я испытываю священный ужас. Их поведение порой бывает непредсказуемо: они могут стоять около пешеходного перехода погружённые в свои думы, не реагируя на пропускающие их машины; они могут спокойно топать по проезжей части, полагая, что машина — не трамвай, объедет; они могут появиться в любом не предназначенном для перехода дороги месте; роллеры и велосипедисты (не пешеходы, но тоже люди) могут выскочить на дорогу, не замедлив энергичного движения к цели; а подростки могут вообще отсутствовать в этом мире, слушая музыку в своём iPod'е! Ко всему прочему, пешеходы даже не догадываются, что их бывает не видно: не видно в сумерках, не видно из-за неправильно припаркованных машин, не видно из-за солнца, не видно из-за их серых курток, сливающихся с асфальтом.

И всё же, как говаривал один мудрый инструктор, уже упомянутый мной в начале, пешеходы — святые люди, и давить их не надо. Мой племянник придумал чудесную игру: за каждого непропущенного пешехода нужно пропустить двух (накопительная система бонусов не работает). Вот сегодня, например, я задолжала вселенной разом аж шестерых пешеходов — не пропустила при повороте налево трёх старушек. Лёша с Антошей включаются в эту игру в качестве наблюдателей: «Мам, там тётенька подходит к дороге». Неприятно, когда слышу укоризненное: «Надо было пропустить!» Отсчитывая в очередной раз пешеходов для мироздания, перестаю суетиться, торопиться и вообще внимательнее слежу за дорогой. Очень хочется заслужить похвалу сыновей: «Молодец, мама, ты так аккуратно ездишь, и сегодня ни разу не нарушила правила!» 

Этим летом я познакомилась с одним забавным человеком. Психологом. Вообще-то к психологам я отношусь с некоторой долей скептицизма, хотя подозреваю, что среди них, как и среди представителей других профессий, есть гении, есть добросовестные ремесленники, а есть такие, кому «где бы ни работать, лишь бы не работать».

Впрочем, я не о них. Так вот, психолог этот не лишен был некоторого высокомерия, амбициозности и самолюбования. Но на одной из лекций, слушателем которой я была, произнёс фразу, за которую я готова простить ему эти человеческие слабости: «Прежде, чем бросаться ребёнку на помощь, спросите его: а что, собственно, хочет он сам. Так прямо и спросите: «Милый ребёнок, а чего ты хочешь?». Только не говорите мне, что мысль сия не нова — я это и сама знаю, более того, я не один раз читала подобные рекомендации. Но вот как-то не доходило. А тут — случилось какое-то экзистенциальное озарение. И я стала проверять.

Антон бежит, спотыкается, падает. Плачет и идёт, прихрамывая, ко мне. Обнимаю его, но без обычных мамских причитаний типа «Ой, как ты сильно ушибся» или «Давай скорее ножку, я тебе на неё подую». Сдержанно так обнимаю. А потом спрашиваю: «Антоша, а что ты хочешь?» Успокаивается моментально и говорит: «Смажь мне какой-нибудь мазью». Достаю «Спасатель», делаю требуемое, и о падении забыто.

Алёша разбирает теплицу на даче. Возится с огромной жердиной, не может оторвать от неё доску. Еле сдерживаюсь, чтобы не предложить помощь или не начать советовать. Лёша нарочито громко пыхтит и кряхтит. Убеждаю себя, что не женское это дело — с досками, молотками, гвоздями и плоскогубцами возиться. «Мам, не получается!» — наконец произносит сын ожидаемую мной фразу. «Лёшик, а что ты хочешь?» — делаю совершенно невинный вид, будто только что заметила его затруднение. «Хочу вот эту доску оторвать», — отвечает. «А я что должна сделать?» — спрашиваю. Леша задумался. А потом эдак по-мужски: «Достань гвоздодёр из машины». Или ещё. Решает задачу. Что-то не клеится. Снова та же жалоба — не могу, не получается. Моя реакция: «А что ты хочешь, милый ребёнок?» Лёша минут десять вертел карандаш в руках и таращился в учебник. А потом внятно сформулировал: «Объясни мне, что такое решить задачу тремя способами». Я объяснила. Задача была побеждена. Тремя способами.

Иногда я своих студентов воспринимаю как собственных детей: переживаю за них, чего-то советую, временами ругаю или воспитываю. Даже ссорюсь с некоторыми. Недавно мне студентка сдавала экзамен. Сдавала отвратительно. От её косноязычия мой внутренний филолог съёживался, как от побивания камнями. Услышав, что экзамен сдан на «неуд», девочка готова была заплакать. Я объясняю ей, что проблема в абсолютном непонимании теории и, как следствие, неумении её применить на практике. Чувствую, что не верит мне, обижается, считает свою оценку несправедливой. Обычно я в таких случаях, разжалобившись, начинаю кратко излагать семестровый лекционный курс. Но тут я просто задала вопрос: «N***, а что вы, собственно, хотите?» Ответ меня поразил: «Хочу сдать экзамен». Не разобраться в теории, не понять, какое отношение эта теория имеет к журналистике, а сдать экзамен! Вот хороша бы я была, распинаясь о сущности творческого процесса: человеку-то это всё до лампочки, человеку положительная оценка в бегунке нужна.

Двадцать лет назад я не хотела сдавать экзамен по истории советской литературы, потому что из всего списка произведений не прочитала одно — «Пётр I». Мне было неловко перед преподавателем, которого я очень уважала. Предчувствуя дурное (как написал бы плохой романист), тяну билет. Конечно, «Пётр I». Серафима Николаевна меня даже слушать не стала, поставила «отлично» в зачётку и отпустила. А я была готова провалиться сквозь землю. Охладив жгучий и жгущий стыд двумя порциями мороженого в кафешке неподалёку, пришла домой и засела за чтение романа. С тех пор каждые года три перечитываю его, словно жду, что при встрече Серафима Николаевна спросит со свойственной только ей иронично-уважительной интонацией: «А расскажите мне, пожалуйста, об образе России в романе Алексея Толстого!» К чему я про Петра? К тому, что экзамен — это сиюминутное, и список из двухсот произведений — тоже, а мне надо было, сполна отработав эту «пятёрку», сохранить уважение к себе.

Сегодня много говорят о развитии творческого мышления у детей, пишутся новые программы, защищаются диссертации. Но на практике свобода действий в процессе познания, желание непременно докопаться до сути вопроса, радость от самостоятельно найденного решения как-то совсем незаметно подменяются в голове ребёнка важностью и раздутой значимостью исчисляемого конечного результата: прочитал сто двадцать слов в минуту — молодец, вызубрил семнадцать лекций к экзамену — неплохо, завоевал пять золотых медалей — респект... Я не против количества, но списанный с корабля современности сам процесс достижения количественных показателей сводит на нет вопрос о цене. Какой ценой заплачено за сверхнормативную скорость чтения, за знание только для сдачи экзамена, за новый мировой рекорд? Пока даёшь результат — цена неважна. А когда она оказывается слишком высокой, поиск виноватого и ответственного уже теряет всякий смыcл.
А не начинается ли свобода, креативность, нестандартное мышление, желание что-то делать и ответственность за принятые решения с простого вопроса, который как можно чаще надо задавать в детстве: «Милый ребёнок, а что, собственно, ты хочешь?».

В моём детстве Бога не было. Были пионеры-герои, стихи про Родину, которой нужно дорожить, рассказы про маленького Володю (один помню до сих пор — «Общество чистых тарелок» называется). Когда мне было лет пять, бабушка попыталась меня с Богом познакомить — привела в церковь Всех Святых: там было много народу и мало воздуха. Это ощущение накрепко врезалось в память. Сознание моё, видимо, так и осталось не религиозным, и я пополнила ряды верующих в фоновом режиме, то есть от случая к случаю.

Дети новой страны и нового века совсем другие. Они приходят в этот мир со своим знанием Бога, которое, как первая ягодка-земляничка, бережно принесено в наш мир. Ребёнок протягивает ладошку, медленно раскрывает её, а там… — она, маленькая, красная, спелая. Глаз от неё не отвести — такая вкусная, такая желанная. Вглядываешься в неё — и кажется, что весь мир заключён в этой ягодке.

Многовековые противоречия и сомнения на пути постижения Божественной природы всего сущего отражаются в детской душе словно в зеркале. А итог размышлений человечества о Боге дети формулируют очень ёмко и в то же время просто, но далеко не наивно. Как-то едем с Антоном в машине. Он о чём-то рассказывает мне... Я смотрю на дорогу... И вдруг:

— Мама, как ты думаешь, кто вперёд родился — Господь или Человек?
— Думаю, что Господь, — отвечаю я, — ведь Он потом создал человека.
— Нет, — тоном знатока говорит мой сын, — человек родился раньше, а потом придумал Господа, и Господь ещё раз создал человека.

Для детей вопрос о вере не стоит — ни остро, ни как-то там ещё. Вообще никак. Потому что Бог — это часть их жизни, реальная, как машинки, лего или детсад/школа. Даже если в их жизни нет воскресной службы, канонической молитвы и икон. Все разговоры о том, есть ли Бог, нет ли Бога — бессмысленны настолько же, насколько бессмысленно деление на ноль. Дети, словно следуя теоремам Гёделя о неполноте, знают, что рассуждения о Божественном, Вечном, Бесконечном в рамках наших привычных представлений не приведут ни к какому результату. Алексей очень просто доказал (не для себя — для меня!) существование Бога: Бог был на самом деле. Если бы его не было, то никто бы в Него не верил! Ну что тут скажешь? И возразить-то нечего.

Детей мы крестили поздно — Лёше было шесть лет, Антоше — три года. На следующий день после Крещения собираемся на Причастие. Как могла объяснила мальчикам смысл таинства: Причастие — это встреча с Богом. Подходит наша очередь, и вдруг Лёша спрашивает крёстную:

— А человек после Причастия становится святым?
— Нет, — отвечает она, — чтобы стать святым, надо всю жизнь делать добрые дела.
— А как только человек станет святым, он сразу на икону попадает?

Вроде бы всё правильно, но меня поразило: какая же тонкая грань между «стал святым — попал на икону» и «стал знаменитым — попал в телевизор»!

Христа дети жалеют. Чтение Нового Завета, пусть и в упрощённом варианте, превращается в нравственный урок сострадания.
— Мама, расскажи, как убили Иисуса Христоса, — просит Антон.
— Я ведь тебе рассказывала!
— Но я так и не понял: Он же не разбойник, правда?
— Правда.
— А мне его очень жалко!
И мы в четвёртый раз читаем детскую Библию, пытаясь понять, что же случилось с людьми два тысячелетия назад, если они не смогли добро отличить от зла.

От своих детей я узнала, что Бога можно услышать. Но только не тогда, когда тебе плохо и ты через силу читаешь «Отче наш» и думаешь о несправедливости мира.

— Я слышу Бога, когда я добрый, у меня хорошее настроение и душа веселится, — говорит Алёша.
— А я слышу Бога, когда вижу красоту природы, небо, реку, вижу и замечаю каждую мелочь. У меня даже в горле что-то трепыхается, — подхватывает Антон.
— Это Птица Души пляшет, — заключает старший сын.

Бог для детей всемогущ безусловно — в смысле без всяких условий и дополнительных аксиоматических допущений. Но никогда они не просили Его о материальном. Для материального есть мама, папа и Дед Мороз. А Бог — Он чтобы делать людей лучше.

Однажды, когда мы на Пасху поехали освящать куличи, я спросила мальчиков: «А если бы вы могли поговорить с Богом, о чём бы вы Его спросили?»
Алёша: 
— Я бы спросил Бога, как рождается душа, бессмертна ли душа, и как она умирает.
— А какие души умирают? — продолжаю я.
— Злые.
— А можно сделать душу доброй?
— Надо её просто попросить стать такой!
— А если она не захочет?
— А если она не захочет, надо попросить Господа, чтоб Он попросил душу. Может, она Господа услышит!

Антоша:
— А я бы спросил, как рождается Земля, погибнет она или нет. — Антон ещё немного подумал и добавил: — Пожалуйста, Бог, спаси Землю!

А потом мы зашли в Храм. Алеша сказал, что хочет поклониться Кресту. Подошёл к Голгофе, перекрестился, поклонился, поцеловал.
Следом Антоша: перекрестился, поклонился, а потом обнял Крест, прижался к нему щекой и простоял так — не знаю сколько времени. Более искреннего и живого проявления любви к Богу я даже представить не могу.

Вечером, отправляясь спать, дети крестят меня и каждый произносит: «Боже, благослови мою Божью маму». Сначала я пыталась объяснить, что я вовсе не Божья мама, и что Божья Мама — это не я. А потом поняла: Божья мама — это не только та, что родила Бога. Каждая мама принадлежит Богу. В каждой горит Божий огонь. И дети это знают.