Лет пять назад ко мне обратился «технарь» по образованию, но неравнодушный к истории Евгений Андреевич Басов с просьбой раскрыть секрет происхождения фамилии, а также «придать форму» богатой по содержанию рукописи его отца — Андрея Петровича Басова.

Евгений Басов — житель Тюмени. Кандидат экономических наук, почетный строитель России, в недалеком прошлом — генеральный директор ООО «Холдинговая компания «Тюменьгазмеханизация». В настоящее время он председатель совета директоров Тюменской киностудии «Первый ряд». Мечтает снять фильм о земляках, в основу которого войдут воспоминания его отца.

Андрей Петрович Басов, помня рассказы прадедов, повествует об укладе жизни сородичей задолго до начала революций, Гражданской войны. Репрессии, связанные с раскулачиванием, он испытал на себе. Сыновьям и внукам поведал, что ссылка в Ханты-Мансийский округ, как ни парадоксально, спасла их от голода, скрасила детство. В рукописи он не затронул тему «большого террора», хотя сия участь их тоже не миновала. В черные списки мартиролога, составленного журналистом Рафаэлем Гольдбергом, вошли и Басовы. Из шести человек, представителей этой фамилии, расстрелянных в 1937 году, четверо — жители Юргинского района Тюменской области.

На севере род Басовых породнился с древним хантыйским родом Хатыловых. Древо жизни дало новые побеги, представители которого живут и работают в Сибири. Итак, перед вами — воспоминания Андрея Петровича Басова.

Нина Федоровна и Андрей Петрович Басовы

В Сибирь с берегов Дона

— С давних времен люди с Дона стали приезжать в Сибирь и осваивать девственные земли. Наши предки Басовы раскинули свой лагерь на берегу маленькой речушки в 55 километрах от Юрги задолго до падения крепостного права. Стоянку назвали Вяткиной. Кто приехал первым, тот и захватил лучшие земли, покосы. Первыми и были Басовы. Петр Иванович Басов, мой прадед, построил дом с усадьбой в 1848 году. А в 1868 году родился у него сын Иван.

Деревня в 1880 году насчитывала 20 дворов. Была и приходская школа, которую Иван закончил успешно. В 1890 году он женился на Александре Дмитриевне Южаковой. Жили все в доме с родителями. С 1900 года, в зимнее время, стали ездить на Ленские прииски добывать золото. Держали много скота. Земли были плодородные. Жили в большом достатке, но все равно испытывали трудности. Тянуло на прииски, и в зимнюю пору продолжали делать вояжи на Лену.

В 1918-м началась продразверстка. Приезжали красные комиссары в кожаных куртках. Забирали все подчистую. Шерсти не было, так стригли тулупы и сдавали. Местные мужики не выдержали. Нашлись и руководители — атаманы. В ход пошли пики, топоры, вилы. С обрезами уходили в лес. Создавали отряды. Иван Петрович знал, что сопротивление бесполезно, и к чему оно приведет, тоже догадывался. Остался в деревне. По тем временам он был грамотный, многое повидал. Народ его выбрал первым председателем Вяткинского сельсовета.

Ночью восставшие мужики захватили свою же деревню. Стали требовать от председателя разместить, угостить, напоить. Иван Петрович знал всех мужиков по именам и пытался уговорить не идти против советской власти: «Не осилить, сопротивление бесполезно». Но пьяные селяне во весь голос орали: «Поедешь с нами на Тобольск», на своей же лошади. Рано утром под охраной посадили Ивана и еще двух деревенских мужиков в кошёвку и повезли в сторону Тюмени, Тобольска. В Тобольске формировались ополчения под руководством белогвардейцев для поднятия восстания против советской власти.

Но Советы не дремали. Отслеживали все передвижения сопротивленцев, зная, что они пойдут через деревню Кулигу. Это за Тюменью по Ирбитскому тракту. Там и сделали засаду. В Кулигу заехали ночью. Пленных заперли в сарае, а сами устроились на отдых по домам. Вот в это время был открыт шквальный огонь из пулеметов. Пленные, не поняв, что случилось, взломав ворота, вырвались на свободу, побежали к лесу и попали под огонь. Остался в живых только один, кто и видел, как упал Иван.

Александра Дмитриевна, узнав о трагедии, решила тело привезти домой и похоронить. На лошади добралась до Кулиги. Но тела мужа не нашла. Трупы лежали, сложенные в поленницы. Так что наш Иван Петрович покоится под деревней Кулигой в общей могиле с бандитами, как тогда называли взбунтовавшихся мужиков.

На север в ссылку

Бабушка Александра осталась с детьми: Петром, Евдокией, Татьяной, Евгенией. Вскоре она вышла замуж в деревне Пороги за зажиточного мужика, у которого тоже было два парня. Жили в двухэтажном доме, крыша была покрыта жестью — явный признак «буржуйства». В 1927 году шло массовое раскулачивание, попали и они на высылку, кроме Петра и Евдокии, которые жили отдельно со своими семьями. Хотя сыновья мужа были комсомольцами, их все равно сослали в деревню Камень, что в 12 километрах от села Октябрьского. Деревни как таковой не было. Одно название да камень тонн на десять, он и сейчас там лежит. Кругом лес. Вот туда их и выгрузили. Пришлось до зимы строить землянки — пещеры. Труд был очень тяжелым. Муж Александры Дмитриевны вскоре умер.

Дочери Александры Дмитриевны Татьяне исполнилось 18 лет. Красивая, стройная, умная. В лагерь, где жили ссыльные, часто приезжал с магазином Александр Хатылов по национальности ханты. Он был продавцом из деревни Коремпуст. Хорошо говорил по-русски. Вот ему и понравилась наша Таня. Стал Александр уговаривать Таню выйти за него замуж. Долго думали, да выхода не было.

«Коммунизм» в Коремпусте

Переехали они с матерью в Коремпуст. Деревня небольшая. Рядом огромные выпасы и сенокосы, деляны кедрача. Дом хороший, уютный, с русской печкой. Рядом большой амбар (хараход). Внизу холодильник. Зимой запасали лед на лето. На крыше зимой хранили сушеную рыбу, ягоды. Жизнь началась сытная, всего было вдоволь. Мясо, рыба, мука, одежда. В магазине — товары разные. Были бы деньги, а они были. Жили как при коммунизме: бери что хочешь и сколько надо. Больше чем надо не брали. Ханты впрок никогда не жили, но и без дела не сидели.

Бабушка Александра в 1937 году сбежала из ссылки в Юргу. Прожила зиму и, увидев все своими глазами, добровольно уехала обратно на север.

Бабушка, вернувшись в ссылку, звала на север всех родных. Собрались не сразу: в деревнях налаживалась жизнь, организовывались колхозы. Вся необходимая утварь пока была в хорошем состоянии, и поля были удобрены, дело шло хорошо. Урожаи радовали. Сеяли лен, коноплю, просо, пшеницу, рожь. В 1937 году в деревне Плетнева организовали МТС. Молодых грамотных мужиков выучили на трактористов. Наш Петр Иванович Басов стал первым трактористом на деревне. Это в наше время — как космонавт.

Петр Иванович, ремонтируя трактор, повредил глаз и потерял зрение. В 1939 году все же решили добровольно ехать на ссылку. Соседи Никитины сорвались с нами. Тюмень в то время была районом и утопала в грязи. Пароходы ходили два раза в месяц. Почти месяц добирались до места, приходилось жить на берегу под лодками...

Вот и Коремпуст. Встретили нас хорошо. Но ведь надо и работать. Подрядились косить сено для колхоза. Устроились в заготовительную контору. Орехи мешками сдавали заготовителям. Вернулись в Октябрьское уже осенью. Надо было думать, где зимовать. На берегу Оби в горе вырыли пещеру шириной в три метра и длиной в пять. Одно оконце с видом на Обь. Перезимовали 1939-1940 год.

Все на фронт

Мужчин срочно забирали в армию. Хантов, манси свозили в малицах в Октябрьское, готовили к отправке на пароходах в Тюмень, Омск. А там прямо на фронт. Только наш отец был негоден к службе. Один глаз не видел совсем. В армию сосланных не брали, видимо, боялись предательства. В магазинах исчезло все, кроме соли, горчицы и соленых щучьих голов. Хлеб выдавали по карточкам. Работали все. Опоздание на 5 минут грозило судом.

Брата Ивана в 1941 году после окончания курсов шоферов сразу отправили на фронт. Было ему 18 лет. Спас Ивана приказ Сталина: «Не отправлять в бой шоферов». Приказ Иван услышал по радио. Побежал в штаб показывать права, там и отстранили его от отряда, который ночью пошел в бой. Из 500 бойцов остались единицы. Иван подвозил снаряды, конечно, попадал под обстрел. Сам успевал уходить, а машину разбивало. И так всю войну. Дошел до самой Германии. Прошел Польшу, Румынию, Венгрию. За все города получал медали, ордена не было. Ни разу не был ранен.

А вместо дроби — «сковородки»

Жили в Октябрьском очень тяжело. Полуголодные. Летом я ловил рыбу удочкой, переметами. По два ведра в день. Лишнее сушили на зиму. Крючки делал из тросов. У меня было и ружье — берданка. Ходил на охоту, подстреливал в основном рябчиков. Заряд патрона — чуть пороха, а вместо дроби — «сковородки». Чугунки, сковородки разбивали, мелко дробили — и в патрон. Бывало, даже косачей приносил, однажды подбил глухаря. В ту пору мне было двенадцать лет.

Летом я уезжал в Коремпуст. Тетя Таня мне доверяла во всем: сети, ружье, хорошие патроны были в моем распоряжении. Ее муж Александр был взят в труд-армию. Отец Александра, Иван Хатылов, был старый и слепой. Хорошо говорил по-русски. Вспоминая прошлое, рассказывал, как они с отцом охотились с луками на белку. На медведя ходили с пиками. Он же учил меня ставить сети. Школа была отличная.

Однажды мы с Александром из Коремпуста поплыли в другую деревню к его сестре. Расстояние — три дня пути. С утра до вечера приходилось грести веслами. Уставал я очень. И все же было интересно. Природа — фантастика. И вот сейчас думаю, что какое-то время я пожил при коммунизме. У этого народа везде, на всем пути, есть домики, где можно остановиться на ночлег. Вечером на стоянке ставишь сеть — через час уже рыба. Когда плыли, убили двух уток. Пробежал по берегу, по гриве… насобирал дюжину яиц. Вот тебе и коммунизм. Бери сколько надо! Мясо, рыба, яйца… Вода в то время была чистая, пили из речки.

В поселке были мобилизованы люди из района, которые потрошили и теребили птицу. Стояла баржа с бочками и солью. Уток мало-мало оттеребят, выпустят кишки и с солью — в бочки. Все это отправляли в Омск на заводы кормить рабочих.

Как я шишковал и скоблил мешки

С 28 августа разрешалось шишковать. Мы всей семьей заготавливали до двух мешков чистых орехов. Я залезал на кедр, ставил на сучок ногу, ударял по сучку — и шишки градом летели вниз. Дома шишки шелушили. Мама какое-то время работала в пекарне помощником пекаря. Некоторые мешки из-под муки были подмочены. Мы их брали домой, скоблили, чистили. Отходы брали себе. Стряпали из них оладьи, хлеб. Были сыты и немного запасли на зиму. Лето 43-го я провел снова в деревне у тети Тани Хатыловой.

Вернувшись из Коремпуста в Октябрьское, я никого не застал, кроме сестры Кати. Все уехали в деревню Вяткину. Что делать? Одному отправляться в путь страшновато: на пароходе плыть до Тюмени дней двадцать. Дальше — на поезде. Катя случайно нашла попутчиков. Они согласились взять меня с собой. Я взял в дорогу хлеба, немного рыбы. Дней на двадцать провиант надо было растянуть. И вот в августе 43-го мы сели на пароход, который был так загружен, что полметра до воды оставалось. Мы ехали 3-м классом: на дровах под котлами. Через день пути все пассажиры и матросы сходили на берег пилить дрова для топки.

А еще нас пугали дезертирами, укрывающимися в лесах от фронта. Эти люди шли на все. Нам повезло: на всем пути, кроме змей, никто не повстречался. До мест родных добрались благополучно.

Как я председателя чуть не убил

Встретили родные меня тепло. Мама работала животноводом, весь скот был на ее ответственности. В то время было очень строго: за падеж скота — тюрьма. Голодом мы не сидели. Когда доили коров, мы с Геннадием бегали пить молоко. Я нанимался копать картошку. Работал с шести утра до одиннадцати вечера. К зиме подготовились. Но когда председатель колхоза узнал о моем приезде, то тут же нашел мне работу. Первый день послал метать солому от молотилки. Местные ребята уже привыкли к колхозной работе и не уставали. Я же так умаялся, что утром поднять меня не смогли, ломило все кости. Председатель с матерками все же нашел новую работу: сторожить зерно в деревне Клады. Домов десять, все пустые. Ночь я просидел в заброшенном доме. Было не до сна. Мерещились бабкины сказки. Рано утром пришел председатель. С ружьем. Сел на порог. Ружье приставил к стене и спрашивает, видел ли я косачей. Я ответил, что слышал их фурканье. А сам взял его ружье. Я же охотник! Такого ружья видеть не приходилось. Отодвинул затвор, посмотрел — патрона нет. Вставил затвор обратно, а он, затвор, на взводе. Стволом направляю на председателя, он молчит. Я немного отодвинул ствол и нажал на курок. Выстрел. Дробь прошла в сантиметре от него. Он с испугу упал с крыльца, очухался… и с матом побежал в деревню к маме: «Твой сынок меня чуть не застрелил!» Проорал, на этом дело и закончилось.

Зимой надо было ходить в школу в Плетнево. Жил у тети Сани. В выходные ходил пешком домой. А это 15 километров. Идешь вечером, уже темно, страх, кругом следы волков. Осенью был случай: встретил я волка, метрах в пятнадцати от меня. Конечно, от испуга встал как вкопанный, волк посмотрел на меня, развернулся и тихонько убежал в обратную сторону. Видимо, не голодный был.

День Победы — на посевной

В 1945 году я учился в пятом классе. Весной нас освободили от занятий в школе на посевную. Меня отправили опять прицепщиком на тракторе.

И вот — 9 мая! Смотрим, к нам скачут на лошадях ребятишки. Все кричат: «Война кончилась!» Мы отцепляем плуг… и на тракторе — в деревню. А там кто плачет, кто радуется, сплошной гул, рев. Была, конечно, огромная радость.

После окончания пяти классов я поехал учиться в Березово к сестре Кате. Не один, а с Люсей, родственницей. Ее мама жила в Ханты-Мансийске. Нам наделали лепешек. Запекли яйца в кожуре. Все сложили в мешки, и рано утром пошли пешком до станции Омутинская. К вечеру еле дошли. На станции нам сказали, что билетов нет и не будет. Я говорю Люсе: «Давай поедем на крыше вагона». Она согласилась, стали ждать поезда. Люся никогда не видела паровоза. Как только увидела, вырвалась — и бежать от меня с ревом. Пока я уговаривал ее, поезд ушел. Что делать, не знаю. Сидим на перроне. Люся плачет. Подошел поезд товарный с теплушками. В теплушках ехали солдаты с Восточного фронта. Увидели нас, выскочили и давай расспрашивать, почему девочка ревет. Я им объяснил, что нам надо ехать в Тюмень, а она боится. «Давайте быстрей к нам!» Посадили нас, накормили кашей с тушенкой. До Тюмени 180 километров мы ехали трое суток. Люся моя осмелела. Стала солдатам пуговицы пришивать, песни петь. А им какая радость! В Тюмени нас солдаты взяли с собой в столовую, накормили. Дали бидон каши с мясом. Потом тепло попрощались.

На пароход билеты были. Но вот незадача: отправление только через 20 дней… и мы стали ждать. Я Люсю оберегал. Вскоре еда у нас закончилась. Денег осталось только на билеты. Рядом сидит полковник, ест белый хлеб с маслом. Люсенька моя уставилась на него. Смотрит, как он ест. Слюну глотает. Смотрела, смотрела и говорит ему: «У Вас пуговица плохо пришита. И дырочка на костюме, давайте я Вам пришью». Полковник, конечно, все понял. Снял китель и подал ей. А сам достал из рюкзака булку хлеба, сахар и маленькую банку консервов. Люся все сделала и подала ему китель. Полковник поблагодарил: «Спасибо, Люся, вот тебе за работу».

Рыбалка ночью при северном сиянии

В сентябре пошел в 6-й класс. Учился средне. Время уходило на работу. Пока льда на реке не было, неводили. Меня с собой брали рыбаки-ханты. Рыбу делили поровну, меня не обижали. Рыбачили ночью при северном сиянии. Светло, вода теплая, а на берегу холодно. Грелись у костра. Рыба попадалась всякая, но больше всего сосьвинская селедка. По вкусу — нет лучше селедки в мире. Поэтому в магазинах ее никогда не бывает. Колхозы, которые ловили эту селедку, солили ее в маленьких дубовых бочках и отправляли в Москву, в Кремль.

По особым карточкам в особый магазин

Около нас в райкомовском доме жил с семьей второй секретарь партии района. Они получали продукты в закрытом магазине по особым карточкам. Жена секретаря приходила к нам и посылала меня за отоваркой. Я приходил в магазин и получал то, что она заказывала. В этом магазине только живой воды не было. Почти все продукты американские: тушенка, сало, крупы, мука, конфеты. За то, что схожу, булка хлеба. А в первые послевоенные три года был настоящий голод. Еще в войну привезли туда калмыков. Им пайка не хватало, и они умирали с голода и холода.

Весной 1946 года пришла баржа с овсом для лошадей. Я получил несколько центнеров. Когда жили в Березово, то мы питались овсом. Но овес необходимо было измельчить. И вот я сделал свое первое изобретение. Брал банки из-под повидла, набивал гвоздем как терку и насаживал на круглую чурку. Делал ручку и ось. Таким же способом делал цилиндр и дырочку, куда сыпать овес. Чурку вставлял вовнутрь цилиндра. Крутил, и овес сыпался мукой. Этот измельченный овес высыпал в бак и заливал водой. Через сутки овес размокал, шелуха поднималась к верху, а внизу — жидкое тесто. Оладьи, блины! Вкусно и, главное, сытно. Мы с Катей и Борей зажили как у царя за пазухой. Ну и дураки же мы были! Когда к нам зашел директор сберкассы, мы его угостили блинами и выдали свой секрет. Он, конечно, овес у меня убавил и зажил безбедно.

Взрослая жизнь Андрея Басова

В 17 лет Андрей Басов поехал в Новосибирск учиться на киномеханика. Учиться, вспоминает автор, было очень интересно, и жить тоже. Полюбил оперный театр. Слушал самого Лемешева.

Иногда было совсем не весело. В городе орудовала банда «Черная кошка». Люди вечером на улицу выходить боялись: грабеж, убийства. Учащихся обязали с милиционерами патрулировать… ловить бандитов.

В декабре 1947 года объявили обмен денег — один к десяти. Денег у населения накопилось мешками. Отменили карточную систему. В магазинах полные полки хлеба. Голод остался только в воспоминаниях.

В 48-м Андрей сдал экзамены на «отлично». В родных пенатах выдали ему электростанцию. Тогда в Юргинском районе было 70 колхозов и 10 леспромхозов. И еще химлесхозы. Новоиспеченный киномеханик поехал первым по району со звуковым кино. Встречали — как космонавтов. Денег у населения не было, но на кино находили. После кино обязательно танцы. Первый фильм, с которым наш герой отправился в вояж, был «Александр Нахимов». Приходилось ставить по 2-3 сеанса в день.

В 19 лет пришла повестка в армию. Служба проходила на военном аэродроме, который находился на окраине Калинина. Так случилось, что Андрей Басов был единственным солдатом, кто умел «крутить» кино.

Авиационная воинская часть Московского военного округа, где проходил службу Басов, была парадная, и командовал ею генерал-лейтенант Василий Сталин — Джугашвили. Приходилось ездить в Москву в командировку — за пластинками, книгами, спортинвентарем, музыкальными инструментами. Почти все годы службы он был не только киномехаником, но и библиотекарем, заведовал радиоузлом. В Москве приходилось бегать по штабу, выписывать все необходимое. Проходя мимо кабинета Василия Сталина, несколько раз приходилось с ним встречаться.

Андрей Петрович вспоминал:

— Я стою по стойке смирно, отдаю ему честь, он же ноль внимания. Позднее, уже на гражданке, я прочитал книгу сестры Василия, Светланы Аллилуевой. Она описала его точно таким, каким мы знали его в армии...