Спаси и сохрани…
Удивительную историю поведали мне в посёлке Боровский Мария Афанасьевна Ермачкова и её дочь Светлана Михайловна. Она о войне. И об иконе, что хранила от верной гибели во время смертельных испытаний.

Мария Афанасьевна Ермачкова сегодня.
Незадолго до Великой Отечественной Машины родители сменили место жительства: переехали из красноярского Ачинска в белорусский Витебск. Здесь предстояло девочке отметить свою десятую весну. И одиннадцатилетие, выпадавшее на октябрь 1941-го. Весну отпраздновали всей небольшой семьёй. Во главе праздничного стола восседал глава семейства Афанасий Лазаревич Глушаков, а у плиты хлопотала Александра Ивановна. Блюда из бульбы — картофеля в этот день казались необычными. Может потому, что простым работягам — матери и отцу в этот первомайский день полагался отдых. Праздник мира и труда в ту пору встречали с приподнятым настроением: с песнями, плясками. А ещё надеждой на то, что отзывчивую на тепло весну не подведёт лето. И оно откликнется урожаем.
Весна сделала своё дело: пшеничные всходы были дружными, рослыми, крепкими. Сердце радовалось! Машина бабушка, к которой внучка приехала на каникулы в деревню Харпаки, всякий раз, заваривая чай, обращала внимание девочки на зеленеющее колхозное поле. «Вот она — благодать Божья! Будем с хлебушком! Вот только бы с дождичком небушко не подкачало». Но небо и земля подвели. Не по своей прихоти. В двадцатых числах июня 1941-го пшеничное поле изнахратили фашисты.
— Окаянные, — всплеснула руками бабушка, — дороги им, что ли, нет?!
Десятки мотоциклов сминали пшеницу и держали путь к крылечку бабушкиного дома. А вскоре с неба посыпался свинец…
Яйко, млеко… Эти требования немецких агрессоров знакомы нам, рождённым после войны, по кинофильмам. Звучат уже привычно. А вы представьте, что слышите их впервые… Машина бабушка попыталась сопротивляться требованию выставить на стол все домашние припасы. Немецкий офицер бесцеремонно оттолкнул её сапогом от западни-подполья. Млеко нашли. А с яйками произошла история, которая в другое время показалась бы смешной. Вышел немец с корзиной награбленных яиц на крыльцо и… споткнулся. Щенята, выскочившие из закути, облизывали его наперегонки.
Немцы обосновались в Харпаках основательно. И ещё не раз являлись к Машиной бабушке за провиантом. Она сопротивлялась, просила переводчика объяснить злыдням-нахлебникам, что корова не выдаёт молоко вёдрами и куры не несут яйца ячейками. А немцы хотели эссен — кушать, жрать… Бабушкино сопротивление могло как-то «аукнуться» внучке. Этого пожилая женщина боялась больше всего. Поэтому была рада вернуть Машу родителям.
Александре Ивановне повезло: паром, доставивший её по Северной Двине за дочерью, благополучно причалил к пристани Харпаков. А потом, едва отчалив, разлетелся на обломки. И на куски человеческого мяса. Жуткая картина! Из деревни в Витебск мама с дочкой добирались пешком: 50 километров вдоль Северной Двины. Сейчас Марии Афанасьевне трудно припомнить, на каком из отрезков этой реки к их ногам прибилась икона из церкви, разбомблённой фашистами. «Сама Божья Матерь с младенцем плачут вместе с нами», — прижимая к груди икону, прошептала Александра Ивановна. «Но у этой Боженьки на правой щеке не слёзы — кровь», — «поправила» маму Маша. «Спаси и сохрани!» — трижды перекрестилась женщина.
Спасти Афанасия Лазаревича уже не удалось. Он был расстрелян прямо на рабочем месте. «Какой-то мужчина, — вспоминает Мария Афанасьевна, — принёс в наш дом папин паспорт, указал место, где лежит груда людей, расстрелянных немцами по наводке местных полицаев. Что меня удивляет до сих пор, — признаётся моя собеседница, — так это человеческое отношение людей друг к другу: тот мужчина, что указал место массового расстрела, принёс в наш дом папину рабочую сумку, в которой сохранился его паёк. А ведь мог бы забрать его себе: война сильна голодом…»
— Но, — нет, не возражаю, а просто уточняю обстоятельства той поры, — записавшиеся в полицаи — тоже из местных, из тех, кто жил по соседству с вами…
— Это — нелюди. Такое своё определение они подтверждали не раз. Когда наш дом разбомбили, мы нашли приют у добрых людей, которые жили под одной крышей с семьёй полицая. Ему стало тесно. И ночью за нами приехала машина. Всё, что мама успела схватить в панике и спешке, — скатерть, ведро, нож и икону, что сама приплыла к нашим ногам. Она уже успела сохранить нас во время бомбёжки. Она оберегала и тех, кто был рядом, и потом…
Спешные ночные сборы «увенчались» поездкой в Ригу. Название лагеря, ограниченного колючей проволокой, Мария Афанасьевна не помнит. Рассказывает лишь о том, что во время первого «построения» на их глазах расстреляли всех ЛЮДЕЙ еврейской национальности. В чём они были виноваты? Никто не объяснял. Их просто убили — и всё… А русские свою национальность должны были отработать. Машину маму определили вкалывать на железную дорогу. Изнуряющий труд требовал сил. А где их взять, если завтрак, обед и ужин ограничивались одноразовой выдачей порции жиденькой похлёбки, больше напоминавшей помои для скота. «К своему Сталину идите и просите эссен», — повторял узникам переводчик новой власти. А малолетние ребятишки узников должны были прокормиться сами. Маша попрошайничала у местного населения. Кто картофельную кожуру пожертвует, кто осчастливит кусочком хлебушка, кто угостит яблоком. Были и такие, что брезгливо морщили носики при одном только взгляде на оборванного заморыша. А рыбному торговцу на рижском рынке Маша чем-то приглянулась. И он иногда выдавал девочке по одной маленькой камбале. До сих пор камбала в особой чести всех четверых детей Марии Афанасьевны — трёх дочерей и сына. Мамина рыба… Рыба, которая тогда «просто не позволила сдохнуть с голода». «Матерь Божья, спаси и сохрани от всех бед и напастей тех людей, их внуков и правнуков, что не выбросили картофельную кожуру, а отдали её на… выживание потомкам народа-победителя в Великой Отечественной войне. Мир их дому!» Приблизительно так звучит молитва, которую Марии Афанасьевне продиктовало благодарное сердце. Она не раз шептала её перед иконой, что сама попросилась к ним на сохранение. Но хранила их.
Из Риги выжившие узники были отправлены в Германию. В огромном здании с очень длинным коридором у женщин и девочек откромсали косы, потом всем велели раздеться догола. Немка, что производила досмотр выполнения этого унизительного действа, почему-то разрешила Маше взять икону с собой. И она двигалась, прикрываясь святыней, по коридору куда-то вперёд. Навстречу чему?
— Давайте я расскажу вам о том, что было дальше, — предлагает дочь Марии Афанасьевны Светлана Михайловна. — Мама в этом месте воспоминаний начинает сильно плакать. Не хочу лишний раз тревожить её память, надрывать сердце. Я даже записала её воспоминания… В общем, шли они цепочкой — друг за другом. Пройдут несколько шагов и остановятся. Потом опять начинают двигаться. Последние в этой очереди не ведали, что впереди был люк, который поглощал и отправлял прямо в печь живых людей. И вот дошла очередь шагнуть в это пекло до моей мамы и моей бабушки… Понимаете?
— Испытываю ужас!
— А люк какая-то всевышняя сила взяла да и заклинила! Не открылся он под ногами очередных жертв! Надзирательница-немка отправила их работать на бауэра. Хозяина, господина, значит. Перевод этого слова мои сестры и брат знают с детства — от мамы, которая освоила немецкий язык: общалась в перерывах между работой на кухне (подай, принеси, вымой посуду) с детьми бауэра. Такие вот были у нашей мамы университеты. Не могу сказать, что дальнейшая, уже послевоенная, жизнь осыпала её и бабушку пряниками. Это потом люди одумались — поняли, что узники — не враги народа. Они — жертвы войны. Они — «непокорённые». Только вот доказывать это было ох как непросто.
После тщательной проверки, которую освобождённые мать и дочь Глушаковы прошли в 1945-м в Кёнигсберге, им разрешили вернуться в Витебск. А там — ни кола ни двора. Несколько ночей они провели под открытым небом, в каком-то сарае. Укрывались тряпками, что посчастливилось отыскать на помойках. Ближе к осени их поселили в дом, где не было ни окон ни дверей. Но был сосед, которого называли «прокурором». Он заявил: «Не надо нам таких!» С прокурором не спорят. И они опять оказались на улице. С иконой в руках. Мария Афанасьевна была уверена, что именно святой образ послал из разорённого Витебска в далёкий сибирский Боровский наставление сестре её мужа — Ефросинье Терёхиной опознать их, выслать деньги на дорогу, принять по-человечески. Всё сделала Ефросинья Лазаревна как надо. Свою преданность посёлку Мария и её муж Михаил Ермачков доказали многолетним безупречным трудом. Своим богатством супруги считали детей. И, конечно, икону, которая Марии Афанасьевне досталась в наследство.
…Держала эту икону в руках. Каюсь: даже не перекрестила лба перед святыней. Вот как была потрясена рассказанным. И уведенным! До этого мне никогда не доводилось видеть на лике Богородицы струйки крови. А здесь они отчётливы. Стекают по правой щеке. Символ страданий? Предупреждение о бедах? Перерыла интернет — нашла: «Кровоточащая рана на лике Богородицы — отличительная черта Иверской иконы, которую ещё называют «Вратарницей». Через этот образ Богородица предупреждает об опасностях. Этот образ помогает найти в себе силы и правильный путь к светлому будущему». Поразила меня и история иконы «Вратарница» Иверская. Повторю её для вас — моих читателей: «В XI веке в Малой Азии жила вдова с сыном. В их доме находилась икона Божьей Матери. В те времена начались гонения на православные иконы. Когда солдаты пришли в дом вдовы и увидели образ, то бросили в него копье. К их удивлению и ужасу из образовавшегося рассечения начала течь кровь. Солдат упал на колени и начал просить прощения за сделанный грех. Той же ночью женщина с сыном пришли к морю, начали молиться и, чтобы спасти икону, пустили её в море. В тот же миг образ встал и поплыл по волнам».
Не по морю — по реке, в самое страшное время список Иверской иконы Божьей Матери приплыл к ногам вдовы Глушаковой и её дочери Марии. Сердце подсказывало им слова обращений и просьб к Богородице: «Прости за грехи вольные и невольные, спаси, сохрани и помилуй». В настоящей молитве есть такие строчки: «Прими недостойную молитву нашу и сохрани нас от навета злых человек и от напрасныя смерти».
Контрнаступление под Москвой началось в День памяти святого Александра Невского. Мать городов русских — Киев был освобождён 6.11.1943 г. — в день празднования иконы Божьей Матери «Всех скорбящих радость». Парад Победы 1945-го на Красной площади совпал с Днём Пресвятой Троицы — 24 июня.












Все комментарии проходят модерацию.
Причины, по которым комментарий удалят: