Не поехать в Артек

— Светлана Владимировна, похоже, судьба изначально связала вас с историей, которой вы так преданно служили много лет…

— Возможно… Я родилась в Тюмени, но в первый класс пошла в Тобольске. Наша семья жила в доме купца Решетникова, под горой, выйдешь утром на крыльцо: перед глазами солнцем умытый кремль. Вскоре мы переехали в Уват, где много было ссыльных. Моей учительницей была жена меньшевика Суханова, оппонента Ленина.

Родители мои родом из сельской глубинки. Мама из семьи староверов, а папа из крестьянской семьи Аромашевского района. Оба из многодетных семей. К сожалению, война не позволила им получить образование. Уже имея троих детей, они оба закончили вечернюю школу. И это все мамины университеты, а папа учился в пединституте и закончил высшую партийную школу.

Хотя папа и относился к партийной номенклатуре, он был очень принципиальный человек, и нас, детей, так же воспитывали. Жили небогато, я донашивала одежду за старшими. В семье было заложено: всем можно, тебе нельзя, ты опозоришь отца. Были и обидные случаи: наш класс собрал больше всех макулатуры, в качестве поощрения — поездка в Артек, но я не поехала, потому что я дочь первого секретаря, а поехала дочь механизатора. Это же политика, а у меня слезы. С другой стороны, я всегда могу говорить с гордостью о родителях.

Её университеты

— Приехав в Тюмень, вы поступили на исторический факультет…

— Хотя всегда мечтала о журналистике. Но жизнь меня все равно в журналистику привела.

На третьем курсе в моей жизни произошел неожиданный поворот: я вышла замуж за солдата срочной службы и уехала вместе с ним на Дальний Восток. Он-то жил в казарме, а я — в частном доме. Начала свою трудовую биографию няней-санитаркой на фанерном комбинате на станции «Океанская», около Владивостока.

Через несколько месяцев мы вернулись в Ханты-Мансийск, я поступила работать на окружное радио. Каждое рабочее утро проходила мимо деревянного домика — окружного музея, шла и думала: закончу университет — приду работать в музей! Вскоре я оказалась в Тюмени.

По инерции пошла по проторенной дорожке — на телестудию. Предложили мне такую хитрую должность, она называлась красиво — «подснежник». Я числилась инженером технической информации в тресте «Оргтехстрой», а работала на телевидении.

— Телевидение, говорят, затягивает…

— Но в жизни надо было выбирать правильный путь, восстанавливаться в университете. В то время тех, кто работал не по профилю, не восстанавливали. Посоветовали идти в школу или историческое учреждение, вот так я оказалась в музее... Я пришла в музей Блюхера и немного комплексовала: подвал, маленький домик. Потосковала дня два-три. А на четвертый сделала мероприятие с приглашением телевидения и радио. Опыт работы со СМИ, особенно в музеях, сработал на пользу. Мы стали искать вещи, связанные с Блюхером, и я вновь обратилась к журналистам: вышла моя публикация в газете «Труд». Был и сюжет в программе «Время». С телеэкрана мы просили помочь пополнить коллекцию, связанную с легендарной личностью комдива Блюхера…

— Откликнулись?

— Со всей России начали идти письма, посылочки. В то время музей Блюхера в Тюмени гремел просто. У нас был шквал посетителей. В ту пору были турпоезда, мог приехать, допустим, поезд из Прибалтики, 12 вагонов, условно 12 групп. Теряли голос — столько экскурсий в день! Но были рады: многое могли рассказать людям, мы уже тогда знали больше других, потому что общались с «носителями информации» — вдовой и сыном Блюхера. Мы искренне дружили с Глафирой Лукиничной Блюхер, мы с ней спорили, хотя возраст был разный, но были подружки. Горжусь тем, что я ее заставила (по-другому не могу сказать) написать книжку, которую мы издали в Тюмени, «Шесть лет с Маршалом Блюхером», хотя я просила сделать хлесткое название: «Записки вдовы маршала»… Эта книга, изданная еще при жизни Глафиры Лукиничны, стала раритетом. Часто у меня спрашивают в Интернете, где можно ее приобрести. Есть она в музеях и библиотеках Тюмени, и я горжусь этим.

Женщина с гранатой

— Светлана Владимировна, а как же университет?

— Мой университет — это музей. Все, что я делаю до сих пор, а меня еще и краеведом считают, обращаются за экспертным мнением, это все я наработала за семь лет работы в музее. Диплом я, естественно, писала о 51-й дивизии Блюхера. И профессора на защите диплома у меня уважительно уточняли какие-то исторические нюансы, подробности. Например, открываешь отчёты по конной утвари — а там приказы Блюхера: не брать коней раньше времени (их тоже призывали в Красную армию) до окончания посевной, а взять, когда надо уже в бой…

По следам Блюхера я ездила в Хабаровск, Владивосток, побывала на озере Хасан, попыталась застать тех, кто жил в те далекие годы, им уже было за 80, кто воевал рядом с Блюхером. Мне удалось привезти экспонаты в наш музей. Причем я везла гранату и каску, и меня в Хабаровске чуть с самолета не сняли: «женщина с гранатой». Но я сама себе написала разрешение на провоз, у меня были бланки музейные.

Я любила музей и работала бы там дальше, но пришла пора капитального ремонта, реставрации, а это отбивание штукатурки, пыль, у меня развилась астма, меня несколько раз увозили на «скорой», и по состоянию здоровья мне из музея пришлось уйти.

— Когда я пришла работать в краеведческий музей, слышала, как вы «воевали со СПИДом»…

— Случалось. На улице Ленина, 24, это был исторический памятник, находилась детская поликлиника. Горздравотдел решил разместить там лабораторию СПИД. В это время я была активным членом общества охраны памятников. Вместе с Виктором Аликовым, замечательным руководителем, мы собрали музейщиков, общество охраны памятников, вызвали телевидение. Помню, репортаж делала Татьяна Топоркова. Мы встали вокруг этого здания и не пускали лабораторию внутрь, они уже приехали на машинах, похожих на «скорую помощь», привезли биксы. А мы стояли и не пускали. Мы говорили, что надо музей создавать, а нам отвечали: там будет временно лаборатория, а потом музей. Мы очень боялись, что СПИД может нанести психологический урон памятнику: многие побоятся приходить в здание, где исследовали столь страшную болезнь. К тому же мы все знаем, что такое «временно». В итоге мы это здание отстояли. Таким образом, был спасен этот дом — дом Машарова. Он стал одним из лучших музеев города: потому что здание подлинное, подлинные экс­понаты, подлинные интерьеры. А я больше всего люблю мемориальные музеи, где настоящие половицы скрипят…

Орден Ленина в авоське

— Вы работали в городском комитете по культуре…

— Я курировала памятники истории и культуры. Но ушла по приглашению в городской отдел культуры, там мне поручили создавать службу по охране памятников. И мы стали создавать вначале хозрасчетную группу при комитете, а впоследствии инспекцию по охране памятников. Это очень важная работа — узнавание памятников: чей он, какой купец в нем жил?

— Рассказывают, вам, защищая памятники старины, приходилось много бывать в судах?

— Это было в 1990-е годы. Стало меняться законодательство. 16 судов я прошла с арендаторами. Мы сдавали в аренду, а они не выполняли условия договора, приходилось судиться, а это очень непросто: иногда мы выигрывали, а иногда при очевидных вещах — проигрывали. Но как бы то ни было, тогда приняли единственно правильное решение — сдавали памятники в аренду, и условие было такое: если ты вкладываешь в дом, то ты аренду не платишь. И благодаря этому удалось сохранить около 30 домов, которые стояли заброшенными и могли исчезнуть с карты города. Мы занимались в прямом смысле слова охраной памятников, и нам это удалось.

— А дальше?

— Дальше наш руководитель Александр Александрович Шишкин перешёл в област­ной комитет по культуре и где-то через год пригласил меня возглавить направление по охране памятников. Вот тогда уже поехала в Тобольск, Юргинский район, где увидела купеческие лавки XIX века, тогда мы начали выявлять памятники по всей области. Мы разработали пилотный проект — закон об историческом статусе города, на этом примере пытались посмотреть, насколько закон помогал привлекать деньги на реставрацию.

— Музейщикам всегда мешало безденежье…

— Приходилось лавировать между запретами и возможностями. Обратилась я тогда к начальнику управления финансами Караметдину Фазлееву. А повод был такой. Директор Абатского музея Анфиса Везель мне рассказывала: я иду домой, а в авоське несу орден Ленина. Я боюсь его в музее оставлять, потому что, не дай Бог, кто-то залезет в деревянный дом через окно и утащит его. Он представляет как историческую, культурную, так и материальную ценность. И она, пожилая женщина, подвижник, носила его каждый день в авоське — домой и обратно. Я рассказала Фазлееву эту историю, и мы тогда одержали маленькую победу. У нас была программа, она называлась коротко — «Решетка»: двадцати пяти районным музеям целевым назначением выделили средства на решетки для окон. Это был первый наружный рубеж охраны!

А самое главное началось после принятия Конституции 1993 года, когда появилось региональное законодательство. Наши законопроекты опережали федеральные законы. Мы в 1996 году приняли Закон Тюменской области «Об охране историко-культурного наследия», впервые в России ввели в научный оборот памятники этнокультурного наследия.

Открытая Дума

— Судьба привела вас в областную Думу…

— Я здесь работала помощником депутата. Однако можно уйти из музея, но музей не уйдет из тебя. И я начала здесь убеждать потихоньку на разном уровне: депутаты приходят и уходят, а их работа завтра станет историей. И надо сохранить какие-то предметы, какие-то документы… Не сразу, очень не сразу, но этот проект удалось реализовать. Информационно-выставочный комплекс, открытый в 2014 году, успешно работает. Он стал островком притяжения разных людей: это и пресс-центр, и выставочная площадь, это и место ожидания, и место работы для студентов.

Горжусь проектом «Открытая Дума». Мы организуем экскурсии в Дом Советов. Рассказываем об истории парламента, показываем здание, технологии, существующие у нас. Венчает экскурсию обычно встреча с депутатом, это позволяет держать обратную связь, увидеть работу депутата в реальности.