Обещала Степану Михайловичу прочитать материал о его боевом пути. Теперь его прочтете только вы: получив долгожданную медаль, фронтовик Степан Михайлович Ярков из посёлка Боровский умер.

…Много раз отдавала себе приказ: надо успеть познакомить читателей как можно с большим числом участников Великой Отечественной, ведь их ряды редеют… И вот успела — тщательно записала в свой рабочий блокнот воспоминания танкиста Яркова. Теперь те строчки расплываются перед глазами. Записанное меркнет на фоне живого — вот только что говорили! — голоса. Пусть пухом будет для фронтовика земля, которую он защищал.

3 января 1943-го уроженцу села Иска-Чебакова Нижнетавдинского района Степану Яркову исполнилось 17 лет. Сам-то он свой день рождения тогда прозевал: «Шибко много было работы в леспромхозе, да и домашнее хозяйство требовало постоянной заботы». Глава семейства — Михаил Ярков умер ещё до войны. В первые дни Великой Отечественной в ряды защитников Родины был призван старший брат Степана — «башковитый» Абрам. После ускоренного курса обучения этот выпускник Тюменского пехотного училища со многими своими товарищами сложил голову в битве за Москву.

— В 1942-м мы получили похоронку на Абрама. Я видел, — рассказывал Степан Михайлович, — как моя мама — Мария Исаевна прямо на глазах превратилась в старушку. Занемогла. А семью, в которой кроме меня были сестра Пелагея и брат Павел, нужно было кормить, поднимать на ноги детей. Про то, что мой день рождения прошёл, я узнал по повестке из военкомата. 21 января меня направили в Омск — в 9-й учебный танковый полк.

— Выходит, заранее до совершеннолетия вас начали готовить к службе — к отправке на фронт?

— Суровая обстановка того требовала… И так получилось, что и своё 18-летие я тоже профукал. Третий день 1944-го встретил в боях. А там каждый прожитый день можно было считать днём рождения.

— Где-то читала, что на профессиональную и психологическую подготовку немецких танкистов уходило не менее года...

— Получается, наши смекалистее их! Уже через 6 месяцев обучения мы сменили курсантские погоны на сержантские и были откомандированы в Омский 9-й маршевый полк. Здесь получили машины, обкатали их и повели на запад страны, для пополнения и усиления 33-й механизированной танковой дивизии. Поистрепалась она в боях, «продырявилась». Служить мне довелось командиром орудия Т-34 в 229-м танковом батальоне, который участвовал в освобождении Прибалтики.

— Говорят, что самый страшный — первый бой…

— Не бывает нестрашных боёв. Не бы-ва-ет! — горячо уверял меня бывалый танкист.

Для пущей наглядности он предложил вспомнить фильм «Чапаев». Видимо, для проверки моих познаний задал вопрос: «Ну, и кто там мчится впереди?» Удовлетворившись ответом — «впереди Чапай на лихом коне», продолжил рассказ:

— Так вот танкисты на своих боевых конях шли впереди пехоты — расчищали ей путь, принимали яростный огонь врага на себя. От лихих танкистов зависел успех прорыва. А здесь всякое могло случиться… Я не запомнил мудрёное название литовской деревни, за которую вместе с другими танкистами сражался экипаж нашей «тридцатьчетвёрки». Но во снах чаще всего является именно заруба за этот пункт N — маленькую точку на большой карте боевых действий. Во время сражения все твои мысли и действия направлены на выполнение приказа. Любой ценой! Настоящая трясучка всякий раз начинается уже после боя — это выходит из тебя страх пережитого... После взятия Прибалтики наша 33-я дивизия из состава Первого Прибалтийского фронта была передана в распоряжение Третьего Белорусского фронта и направилась на штурм Кёнигсберга.

Названия фронтов, задачи, поставленные перед ними, приоткрывают завесу времени: и Первый Прибалтийский, и Третий Белорусский с 23 июня 1944-го были задействованы в грандиозной операции «Багратион», в ходе которой предстояло освободить Белоруссию, Прибалтику и вплотную приблизиться к границе Германии. Вот случай, когда на карту было поставлено всё — полное изгнание врага за пределы нашей государственной границы.

«Трясучку страха», о которой говорил Степан Михайлович, могу проиллюстрировать цифрами потерь Первого Прибалтийского фронта в ходе выполнения так называемых Шяуляйской, Вильнюсской, Каунасской фронтовых операций (своеобразных этапов операции «Багратион»).

За месяц битв и оборонительных боев (с 5 июля по 1 августа 1944-го) число безвозвратных потерь только этого фронта составило 41248 человек. Санитарные потери — 125053. А общий счёт наших безвозвратных потерь во время проведения операции «Багратион» (с 23 июня по 29 августа 1944-го) — 178,5 ТЫСЯЧИ ЧЕЛОВЕК. «Такого размаха и динамики военных действий, — цитирую книгу Института военной истории «Трудный путь к Великой Победе», — не знала ещё ни одна операция Великой Отечественной войны. 17 дивизий и 3 бригады немецко-фашистских войск были разгромлены полностью, а 50 дивизий лишились половины своего состава».

Однако по сравнению с этой «зарубой» штурм Кёнигсберга показался танкисту пеклом.

— Теперь мы с врагом поменялись местами: ворвались на земли Восточной Пруссии, которая входила в состав Германии. Помнишь, — опять экзаменует меня Степан Михайлович, — чем заканчиваются слова Александра Невского — «Кто к нам с мечом пришёл…»

— «…тот от меча и погибнет».

— Вот-вот! Посягнувшим на наши земли мы должны были показать кузькину мать: а каково это — терять свои территории?! Чтобы избежать потерь командующий Третьим Белорусским фронтом Александр Михайлович Василевский предлагал генералу Отто фон Ляшу и коменданту столицы Восточной Пруссии — Кёнигсберга — сдать этот город без боя. Но немцы превратили его в крепость, у которой было три кольца обороны — сплошные противотанковые рвы, проволочные заграждения, минные поля… На въезде в Кёнигсберг наш Т-34 покорёжило — танк подбили. От большей беды — верной смерти спасло «трехэтажное» ругательство механика-водителя Саши Бровкина. Выпульнул он нас своим матом из танка. А куда бежать, где укрыться, если небо сровнялось с землёй? Хочу поклониться нашим сапёрам: в короткие перерывы между воздушными бомбежками, которые растянулись на 5 суток, они как-то умудрялись расчищать нам путь для продвижения вперёд.

9 апреля 1945-го генерал Ляш подписал акт о капитуляции. На следующий день на башню «Der Dona» — последнего очага немецкой обороны было водружено Знамя Победы. Потери, которые понесли «за Кёнигсберг» воюющие стороны, в разных источниках не приходят к одному знаменателю. Но вот что абсолютно точно: завершение штурма Кёнигсберга в Москве отмечено салютом высшей категории: «324 орудия совершили 24 артиллерийских залпа».

Когда до Дня Победы оставался ровно месяц, 33-ю танковую дивизию перебросили на Дальний Восток… «Здесь ещё шебуршился враг, которому предстояло показать его место».

Только в 1950 году вернулся домой со службы Степан Ярков. Про Великую Отечественную вспоминать не хотел: «В какой дом ни зайди — везде своя рана». Куда охотнее он рассказывал землякам про свою службу в Одесском военном округе: «Значит, так: командовал тем военным округом сам Георгий Константинович Жуков. Я лично видел его в лицо, когда он приезжал с проверкой склада 017/40. Скажу больше, как комендант этого склада, докладывал ему: «Товарищ маршал Советского Союза, на складах никаких происшествий не произошло». Хотя одно происшествие всё же было: вольнонаёмная, охранявшая наш склад, не признала Жукова. Сказала ему: «Куда прёшь?» За такую бдительность через два дня была награждена часами от самого маршала Победы.

В своей послевоенной жизни сержант Степан Михайлович Ярков «занимал командные посты»: несколько лет руководил коммунальным хозяйством в Нижнетавдинском райисполкоме, затем был мастером участка в Тюменских электросетях. А в 1972-м переехал жить в Боровский. Здесь он трудился электриком на птицефабрике и при этом «16 лет занимал пост председателя профсоюзного комитета цеха №5».

…В эти дни скорбит посёлок Боровский: в мир иной ушёл человек, завоевавший для нас, наших внуков и правнуков счастье жить на этой земле. Пусть память о нём останется живой — благодарной.