Личный вопрос гражданина Туева

На приёмах в высоких инстанциях житель Тюмени Геннадий Гаврилович Туев не раз задавал вопрос: «Почему из истории нашей страны вычеркнуты страницы — по сути, выброшен её пласт о тех, кто в годы Великой Отечественной состоял в рядах трудовой армии?» Везде разводили руками: «Что вы хотите? Трудармия — это ж всё равно что штрафбат, куда направляли провинившихся перед законом, страной, народом».

Мне удалось отыскать некоторые «выброшенные» страницы. В диссертации челябинца Г.А. Гончарова «Трудовая армия в годы Великой Отечественной войны» прочитала, что «ни в одном официальном документе периода 1941-1945 гг. понятие «трудовая армия» не встречается. Трудовая политика советского государства военного времени связывалась с терминами «трудовая повинность», «трудовое законодательство», «трудовые резервы». …В годы Великой Отечественной «трудармейцами» стали называть себя те, кто выполнял принудительную трудовую повинность».

…В 1996 году на Международной научной конференции в Анапе была сделана попытка дать определение понятию «трудармеец». Остановились на том, что так «надо называть тех, кого мобилизовали выполнять принудительную трудовую повинность в составе рабочих батальонов (колонн, отрядов) со строгой централизованной армейской структурой при условии проживания на казарменном положении в огороженных и охраняемых «зонах» с воинским внутренним распорядком». Участники конференции сошлись во мнении, что «основной контингент «трудармейцев» составляли советские немцы. Их положение отличалось более жестким режимом содержания, худшими условиями жизни и быта, неприязненным отношением к ним руководства и местного населения».

— Ну, что же они всех-то стригут под одну гребёнку? — возмущается Геннадий Гаврилович. — Я точно знаю, что мой отец — Гавриил Кириллович Туев ни в чём и ни перед кем не провинился. Наоборот: пользовался огромным уважением среди жителей не только нашего села Кулига. Он был представителем династии мастеровых по сооружению и обслуживанию водяных и механических мельниц. Четверо родных его братьев — Константин, Павел, Сергей, Василий геройски сражались на фронтах Великой Отечественной. А мой отец… Мама рассказывала мне, что в первые месяцы Великой Отечественной ему выдали бронь. Потому что «там, где надо», понимали: качественная мука в годы испытаний для страны дороже золота. Существовало и ещё одно основание для брони: у отца не было одного глаза.

— «Отмазкой от армии» назвали бы эту инвалидность сегодня…

— А отец своей покалеченности всегда стеснялся. Старался её другим не показывать. В 1942-м, когда началась Сталинградская битва, его, родившегося в 1900-м, обрили наголо — призвали (именно призвали, а не «загребли» за какие-либо провинности!) в трудармию. Отправили в Нижний Тагил, из «ворот» которого в годы Великой Отечественной войны отправлялись на фронт знаменитые танки Т-34.

Мой вопрос-уточнение, откуда о танках узнал Геннадий Гаврилович, может вызвать откровенный смех у тех, кто интересуется историей. Ну, кто теперь не владеет засекреченной в годы Великой Отечественной информацией о том, что уральские населённые пункты Челябинск и Нижний Тагил называли Танкоградами? Не спешите… Понятно, что ни о каких танках в родную Кулигу глава семейства Туевых не сообщал. Это была военная тайна, о неразглашении которой давали подписку органам НКВД «бронированные» специалисты номерных заводов. Для нашего расследования важен тот факт, что Гавриил Туев писал домой письма. Право переписки предоставлялось далеко не всем трудармейцам! А кому? Наверняка тем, кто не был отмечен «провинностями перед страной».

— Вместе с отцом, — рассказывает Геннадий Гаврилович, — в тот год как метёлкой подмели в трудармию и других наших земляков из Кулиги, Кулаково. Возраст их приближался к 50 годам. Я помню, как мы их провожали. Да, они были уже далеко не молоденькими, но страна-то в опасности… И люди понимали: надо! А вот я теперь, спустя почти 70 лет после Победы, так и не могу понять, почему призванных в трудармию сравняли с подневольными — «врагами народа»?

— И среди «врагов народа» было немало абсолютно невинных людей, осуждённых по навету, приговорённых к подневольному труду по национальному признаку…

— Знаю: много читал про то, как безвинных оговаривали. И знакомился с документами об их послевоенной реабилитации. Нашу семью по этому вопросу ни разу не беспокоили, ни в какие кабинеты не приглашали. Выходит: мы — не враги, враги — не мы! Да речь-то даже и не о нас! Об отце! Вот если бы он остался трудиться в деревне, то наверняка был бы причислен к уважаемым участникам трудового фронта. Но его призвали на другой участок работы в тылу — более ответственный. Оттуда он писал моей маме: «Пришли хоть несколько сухарьков — голодаем». А нам самим жрать нечего было…

Чтобы уберечь Геннадия и его сестру Полину от лютой голодной смерти, тяжело больная Степанида Игнатьевна Туева вынуждена была отдать своих ребятишек в детприёмник. В этом учреждении, которое размещалось в Тюмени напротив нынешнего универмага, четырёхлетний мальчишка услышал и запомнил первые «характеристики» на себя и сестру: «Эти — совсем доходяги». Дальше последовал разговор между членами принимающей стороны: «Их отец на фронте?» — «Нет, в трудармии». Кому-то при этих словах всё становилось ясно…

— Судьба мотала нас с сестрой по разным детским домам. Жили мы и в Зырянке, и в Успенке… Я несколько раз убегал домой, — признаётся Геннадий Гаврилович. — За это был причислен к отряду нарушителей дисциплины — отъявленных хулиганов. Но если бы взрослые хотя бы раз захотели услышать правду большинства «непослушных», они узнали бы, что ребята постарше воруют у нас хлеб, заставляют «чистить» ближайшие огороды.

Во время моей действительной службы в рядах Советской армии (а служить ему довелось в артиллерийских войсках, где командиром полка был наш земляк — Герой Советского Союза Фёдор Иванович Дозорцев, а начальником артиллерийского корпуса — Александр Васильевич Чапаев — сын легендарного комдива. — Н.Т.) мне выдали яловые сапоги. В составе ограниченного контингента советских войск намылился я на службу в Германию. Однако в последний момент обнаружился факт, что мой отец в годы Великой Отечественной был в трудовой армии. И опять никто не захотел разбираться. Я опять… проглотил. Выстоял. И не моя собственная обида гложет меня на старости лет.

Хочу справедливости! Хочу вернуть доброе имя своему отцу, который не вернулся домой после Победы. Умер в Нижнем Тагиле. От непосильного труда. Голодной смертью. Отправлять родным похоронки с таким содержанием указаний свыше не было. По понятным причинам… Но хочется знать хотя бы: где он похоронен? Все наши старания разузнать место последнего приюта отца увенчались ответом: «Документы не сохранились». Каждый год 9 Мая я прихожу на тюменскую площадь Памяти. Возлагаю цветы погибшим, поздравляю с праздником тружеников тыла. А в сердце — горечь обиды: ну, за что тебя так, отец?!

«Он должен был вот-вот вернуться»

В книге Александра Стефановича Иваненко «Прогулки по Тюмени» прочитала любопытную информацию о том, что название деревни Парфёнова связано с фамилией боярского сына Осипа Парфёнова. В «Дозорной книге Тюмени» за 1700 год упоминается, что у Осипа было к тому времени два сына — Иван и Алексей, несколько дворовых людей, 10 лошадей с жеребятами, «а пашни у него паханы в дер. Парфёновой у дворов и городьбе 4 десятины… да залежной и лесом поросшей земли у дубравы 20 десятин».

Есть в этой книге и факт о том, что ещё в 1605 году «бил челом царю Борису Фёдоровичу ямщик Андрюшка Парфёнов» — просил о переселении первых ямщиков из Тюменской крепости за речку Тюменку. На руках у Маргариты Ивановны Нестеровой — в девичестве Парфёновой — выписка из архивной Коллекции метрических книг церквей города Тюмени. Она свидетельствует о рождении 16 августа 1913-го и крещении 18 августа этого же года в Вознесенской церкви Иоанна (так в документе. — Н.Т.). Его «родители деревни Парфёновой крестьянин Евгений Феодоров Парфёнов и законная жена его Анна Михаиловна».

— Именно так, — подтверждает Маргарита Ивановна, — звали моих дедушку и бабушку. Наверняка они были продолжателями рода ещё тех Парфёновых. Фамилией своей дорожили: дед трудился в колхозе имени Менжинского, который образовался в 1929-м при слиянии трёх местных коллективных хозяйств «Искра», «Красный октябрь» и «Восток». А бабушка пекла хлеб для колхозников. Парфёновцы признали, что получался он у неё пышным и «духовитым на всю деревню». Дед с бабушкой пополнили род Парфёновых: воспитали 9 детей — 6 сыновей и 3 дочерей. Когда началась Великая Отечественная война, все их сыновья — Михаил, Филимон, Сергей, Иван, Василий, Аркадий — ушли на фронт. Из одного — родительского дома. Победа вернула домой пятерых. Не пощадила война только моего отца Ивана.

О том, что пришла она, эта долгожданная Победа, первой узнала Елизавета — сестра мамы Риты — Нины Евлампьевны. Жена Ивана Евгеньевича Парфёнова — командира установки СУ-100 1953-го самоходного артиллерийского полка, которая отделилась от семей многочисленных снох братьев Парфёновых, ушедших на фронт. Она считала, что должна поддержать своих родных сестёр — старшую Зинаиду, у которой было 8 детей, и младшенькую Лизу, которую война «оставила на произвол судьбы с ребёнком». Сёстры «всем табором» поселились в тюменском доме на улице Флотской. Достопримечательностью этого дома был небольшой огородик. Пока созревали посеянные овощи, дети могли лакомиться мышьей репкой, паслёном и крапивой. На двух детей Ивана Евгеньевича Парфёнова — Людмилу и Риту, ребятишек племянников Нины Евлампьевны — в равных частях делили «привилегии» офицерского аттестата.

Имеющиеся у Маргариты Ивановны документы говорят о том, что её отец на службу в армию был зачислен в первый день войны. Но на фронт был отправлен после обучения на ускоренных курсах в Тюменском военно-пехотном училище.

Так вот, пошла 9 мая 1945-го Елизавета по воду на Затюменскую улицу — и прибежала с пустыми вёдрами. Зато с долгожданной вестью.

— Помню, — рассказывает дочь офицера, — что мама в это время чистила картошку. Тоненькие очистки разлетелись в разные стороны… Нас кружила радость: скоро, совсем скоро наш папка домой вернётся! Честно сказать, я была с ним тогда едва знакома. Он уходил на фронт, когда мне было всего три года… Не на карточке, живьём я разглядела отца летом 1944-го, когда его командировали в Свердловск за танками. Он выкроил время — заскочил на несколько часов в Тюмень, чтобы повидаться со своей семьёй. В подарок своим «драгоценным доченькам» папа привёз тогда сказки: он знал их великое множество и умел рассказывать «волшебным» голосом. Мы с Людой с нетерпением ждали новую сказку, а мама перестирывала и латала довоенную одёжку папы. Он должен был вот-вот вернуться… Но пришла поч-тальонка тётя Клава, молчком сунула маме в руки казённый конверт и быстренько убежала.

Вот оно как аукнулось возвращение Елизаветы с пустыми вёдрами. Подтвердилась народная примета… Оказалось, что командир самоходной установки Иван Евгеньевич Парфёнов не встречал Победу. Он так и не узнал о ней. Погиб 11 марта 1945-го и захоронен в венгерской деревне Шимонторья.

— Мы точно знаем, — говорит Маргарита Ивановна, — что сама судьба предоставляла отцу возможность вернуться домой: в одном из боёв он получил тяжёлое ранение и контузию. После госпиталя его хотели мобилизовать. А он нашёл какую-то травницу, восстановился с её помощью и снова попросился на фронт. Такой в те годы был патриотизм, такое желание душить врага собственными руками! …А наша мама не поверила в ту похоронку, что пришла уже после Победы. Ждала папу до конца своей жизни.

Читаю информацию о Балатонской операции, продолжавшейся с 6 по 15 марта 1945-го.

«Невзирая на прямую угрозу Берлину, германское руководство всё же решило нанести основной удар по Красной Армии в Венгрии. Оно планировало отбросить советские войска за Дунай, ликвидировав тем самым угрозу Вене и южным районам Германии. Кроме того, в районе озера Балатон находились одни из последних доступных немцам нефтяных месторождений. Без них военно-воздушные и бронетанковые силы Германии ждал паралич». «Готовившиеся к наступлению немецкие (с Западного фронта сюда была переброшена 6-я танковая армия СС под командованием генерала Дитриха. — Н.Т.) и венгерские соединения представляли собой внушительную силу, имеющую в данном направлении перевес над Красной Армией по численности личного состава и танков».

«В обороне на этом участке особенно отличились экипажи из 1951-го и 1953-го САП 209-й САБР».

Эти короткие строчки военных донесений, которые собрала воедино, оформила в альбом племянница Ивана Евгеньевича — дочь его сестры Надежды, иллюстрируют фотографии танкового «кладбища» — скопища наших «тридцатьчетвёрок» и немецких «тигров» и «пантер». В таких случаях принято говорить, что бились насмерть. Но наши танки сражались за жизнь своего потомства. За нашу с вами жизнь.

На альбомных листах — «авиасъёмка» мест той битвы. Она утыкана флажками-указателями мест советских воинских захоронений Второй мировой войны, в настоящее время существующих на территории Венгерской Республики. На пересечении улиц Felszbadulas и Igari находится мемориальный комплекс, где есть персональная могила — последний приют ПАРФИОНОВА ИВАНА ЕВГЕНЕВИЧА 1913 — 11.3.1945. Венгры как могли, так и написали имя героя… Их потомки ухаживают за этим захоронением…

— Всю жизнь мечтала, — признаётся Маргарита Ивановна, — побывать на могиле отца. Но так и не удалось скопить денег на эту поездку. 47-летний трудовой стаж не позволил мне «заслужить» даже звание «Ветеран труда». Ну, нет у меня государственных наград! Их удостоен мой отец, младший лейтенант Иван Евгеньевич Парфёнов. Воспользуюсь своим гражданским правом рассказать о нём на страницах областной газеты «Тюменские известия». Хочу, чтобы вместе со мной помнили о нём мои дети, внуки и все наши земляки.