Лепёшки из лузги, каша из желудей, кофе из лопуха…

Цветные воспоминания о довоенном детстве у ленинградцев, которым посчастливилось выжить в годы Великой Отечественной, размыты слезами от потерь самых близких людей. Заморожены холодом бомбоубежищ и квартир, разрушенных во время бесконечных налётов вражеских самолётов. «Они бомбят и бомбят, а у тебя уже нет сил, чтобы подняться и куда-то бежать — спрятаться от смерти. Нет чувства страха: его выжрал голод…»

Первые вражеские бомбы обрушились на Ленинград 18 июля 1941-го. 29 августа немецкие войска перерезали все железнодорожные магистрали. 4 сентября город на Неве впервые подвергся массированному артобстрелу. Через четыре дня вокруг него замкнулось кольцо блокады. Переучёт запасов продуктов питания, имевшихся на ту пору в городе, заставил Военный совет Ленинградского фронта засекретить в своих постановлениях нормы и рецепты хлеба, выпекаемого в ноябре-декабре 1941-го на местных хлебозаводах. В рецепт выпечки входили «мука ржаная обойная — 57%, мука овсяная — 30%, жмых подсолнечника — 10%, солод ржаной нефильтрованный — 3%, соль от общего веса — 2%». Рядом с этим рецептом, с которого теперь снят гриф секретности, в ленинградском Музее хлеба представлены колбочки с теми добавками, что массово практиковались в хлебопечении: «лузга, мука из соснового луба, отруби, гидроцеллюлоза, мучная пыль, овсяная мука».

Знание вот такого состава, совсем по-другому заставляет оценить 125 граммов якобы хлебушка, что были положены иждивенцам и детям. Эта норма, увеличенная в два раза, полагалась тем, кто роет окопы, трудится на заводах. Вот уж действительно: умереть не встать… Но ленинградцы каким-то чудом вставали, шли на работу, после которой спешили на заготовку дикоросов, что, согласно выводам сотрудников ленинградского ботанического института Академии наук, содержали углеводы, белки и витамины.

Официальные источники утверждают, что «12 сентября 1941 года по Ладожскому озеру была налажена Дорога жизни: продукты питания начали доставлять на лошадях, грузовиках». Мне трудно представить, как это могло осуществляться по льду, которого ранней осенью ещё не было и в помине? На Дорогу жизни пытались «вывести» буерную флотилию, «которая способна заменить (так говорилось в пояснительной записке сотрудников ленинградского отделения Научного инженерно-технического общества машиностроителей. — Н.Т.) не менее 600-700 машин ГАЗ-АА». Для движения буеров не требовался корм, как для машин и лошадей. Им подавай только ветер нужной силы и нужного направления. Но ветер постоянно менял направление, а мог и совсем ослабнуть. Не удалось реализовать и план доставки жизненно необходимых грузов с помощью подводных лодок. Уже первая подлодка П-2 под командованием капитан-лейтенанта Попова получила за время перехода 14 пробоин. Пришлось списать её на берег.

Экзотическим назвало ленинградское руководство и план профессора Бутникова о доставке продовольствия в блокадный город с помощью троллейбусов: «Убрать диваны, столбы от проводов вморозить в лёд и питать их током от Волховской гидростанции через трансформатор». Часть грузов, предназначенных городу на Неве и собранных буквально по закромам, по килограммам со всей страны, в Ленинград доставлялась благодаря ложному аэродрому. Такие посадки и взлёты осуществлялись с замаскированной площадки, расположенной по соседству с аэродромом «Смольное» в Бернгардовке. «Смольный» принимал на себя удар, предназначенный хорошо замаскированному соседу.

Благодаря ложному аэродрому из уже осаждённого Ленинграда авиаторы вывезли часть оборудования и около 30000 высококвалифицированных специалистов предприятий оборонного значения. «Всего же за время войны по воздушному мосту было перевезено 50 тысяч тонн продовольствия, 138 тонн почты, десятки тонн медикаментов, эвакуировано 50 тысяч жителей». Такие данные я почерпнула из номера газеты «Дневник» — издания правительства Санкт-Петербурга, увидевшего свет 26 января 2009-го. В год празднования 65-й годовщины снятия блокады Ленинграда.

Спустя десятилетия жители города на Неве признают, что их объединяет не только любовь к «родному пепелищу и отеческим гробам», гордость за то, что они — потомки тех, кому удалось выстоять, выжить в военном лихолетье, но и общий синдром — боязнь голода. Оказывается, это может передаваться по наследству — на каком-то генном уровне.

Голыши со дна Ладоги

В Музее блокады (теперь уже Санкт-Петербурга) представлена экспозиция «россыпи» игрушек военной поры. Большая часть её состоит из кукол-голышей. Это находки со дна Ладожского озера. Под непрерывными обстрелами машины теряли курс — уходили на дно вместе с теми, кого спасали. Только кукол удалось поднять после Победы…

— Я могу забыть — что было со мной совсем недавно, — признаётся Ирина Николаевна Брусынина, — но нет ни одного дня, когда я не вспоминала бы в мельчайших подробностях то, что пришлось пережить в блокадном Ленинграде. Завтрак ли готовлю, обед или ужин, ставлю на стол хлеб… Много хлеба! А сердце начинает щемить: вот если бы тогда была возможность отщипнуть от сегодняшнего обилия хотя бы ломтик, кусочек…

Голод порабощал все чувства. Счастье испытывали только тогда, когда дрожащими руками подносили ко рту тот 125-граммовый кирпичик. Смаковать его не получалось, он проглатывался в один миг. «На том берегу Дороги жизни вас накормят», — это обещание заставляло подниматься с места обессиленных — отправляться в незнакомую эвакуацию. Одна за другой уходили под лёд Ладоги машины, что увозили нас в марте 1942-го из Ленинграда. Страшно! Но если наш грузовик не разбомбят, то нам дадут покушать.

На спасительном берегу озера эвакуированных счастливчиков встречали военные. И первое, что они делали, — предупреждали: «Много не ешьте — будет плохо».

Богатство двух сестёр, одна из которых — Наталья Михайловна — мама Ирины Николаевны, составляли пятеро детей. Разновозрастных: старшей — Татьяне — было 18 лет, «за ней шли» восьмилетняя Лиля, шестилетняя Нина, четырехгодовалая Лариса и Таня, которая появилась на свет в 1940-м. Всем им посчастливилось вырваться из кольца. В новую жизнь — «куда-то в Сибирь» их уносили телячьи вагоны. Ехать пришлось долго. Утро каждого дня начиналось одинаково — с опроса: «Мёртвые есть?» С мёртвыми прощались на ближайшей железнодорожной остановке. Это не мой домысел, это утверждение эвакуированных: дорога из Ленинграда до Урала и Сибири «усыпана» трупами жителей города на Неве. Усыпана, потому что те трупы были невесомыми — высосанными голодом.

В мой материал о войне Ирина Николаевна просит добавить факт, который она не нашла ни в одной книге многочисленных авторов, обратившихся к теме блокадного Ленинграда.

— Но я-то, — говорит она, — помню, что в первых числах войны громадное число юных жителей нашего города собрали и отправили в Тихвин, что находился тогда почти на передовой. Такая изоляция детей позволяла их родителям, не имеющим представления о том, где конкретно находятся их ребятишки, «беззаботно» рыть днём и ночью окопы вокруг Ленинграда. А когда немцы уже вплотную подошли к Тихвину, детей, без предупреждения их родителей, начали эвакуировать за Урал. Сердце нашей мамы почувствовало неладное. Мама прижала «к стенке» директора Кировского завода, на котором наш папа занимал не последнюю должность, — разведала, что мы в Тихвине. Не ведаю, каких усилий это стоило ей и тёте Ане, но однажды ночью они выкрали нас и на дрезине вывезли из Тихвина. Удалось ли после войны другим мамам и папам, выжившим в боях, собрать своих детей «в кучку»?

«Из эвакуированных мы стали репрессированными»

— Еще при Екатерине Второй семья моих предков была выслана в Россию. Столетия прошли. На смену одному поколению, носившему немецкую фамилию Крауле, пришло другое. Я родилась в 1936-м в Ленинграде. Могла ли представить, — говорит Рената Густовна, — что я, коренная жительница города на Неве, в пятилетнем возрасте окажусь под подозрением, буду зачислена в стан врагов народа?

«Нам не дано предугадать…» Не только то, «как слово наше отзовётся», но и как аукнется национальность.

В 1942-м по Ладоге вывозили из Ленинграда семью Крауле — Эльвиру, её весьма престарелых дедушку, бабушку и отца Густава, жена которого умерла в 1939-м. Только во время пути они узнали, что их семья «не просто эвакуированная, а репрессированная». Потому что Крауле — представители той самой нации…

Ещё 28 августа 1941-го подозрительное отношение к этой нации было определено Указом Президиума Верховного Совета СССР. Цитирую: «По достоверным данным, полученным военными властями, среди немецкого населения, проживающего в районах Поволжья, имеются тысячи и десятки тысяч диверсантов и шпионов, которые по сигналу, данному из Германии, должны произвести взрывы…» Этот Указ переселял в другие районы немцев Поволжья. Ну почему бы не включить в число «подозрительных» и жителей прочих центральных областей с «характерными» фамилиями?

После трехмесячного пути в телячьих вагонах из Ленинграда в Тюмень семью Крауле поселят в ДОКовских бараках. Потом разрешат переехать в комнату одного из деревянных домов на Мысу. Густав Густавович Крауле оказался очень востребованным специалистом на номерном — тюменском судоремонтном заводе. Ему даже доверили возглавить один из цехов…

— Моя бабушка, — рассказывает ветеран тюменской геологии Рената Густовна Булдакова, — намастрячилась варить супы из крапивы, стряпать лепёшки из лебеды, печь пирожки из свеклы… Её доброта и отзывчивость наладили отношения с местными жителями, отцы, сыновья и братья которых ушли воевать с проклятой немчурой. Перед одним была беззащитна наша семья — бесконечными появлениями в доме сотрудников НКВД. Что они искали, что выявляли, что им могла сообщить наша соседка, которая недавно получила похоронку? …И после войны меня долго не принимали в комсомол, в 9-10-м классах я училась по справке. Реабилитировали нас только после смерти Сталина. Ре-а-би-ли-ти-ро-ва-ли — восстановили в правах. В том числе — праве считать себя коренной ленинградкой. Но к тому времени я считала себя уже сибирячкой. Здесь, на тюменском Мысу, мой дом…

Осталась одна Тоня…

— Я до сих пор превращаюсь в комок страха, как только услышу чистую немецкую речь, — признаётся жительница посёлка Боровский Антонина Николаевна Семёнова. — Листовки, переведённые с «дойч» на русский язык, устилали улицы нашего Петергофа уже летом 1941-го. Читать их нам было запрещено. Но фашистские пропагандисты войны на ломаном русском языке повторяли текст листовок: «Доедайте чечевицу и бобы и справляйте себе гробы». А ещё немцы иногда извещали жителей Петергофа о предстоящей бомбёжке. Действовали строго по расписанию. Осенью фашисты наш город сожгли. Об этом нас предупреждали уходившие из города наши — морские курсанты. Но мы не поверили. Укрылись от бомбёжек в окопах и надеялись на чудо.

Чудом стал уцелевший велосипед, из которого отец восьмилетней Тони — Николай Кириллович Игнатович соорудил тележку, на которую семья погрузила кое-какой скарб и пешком отправилась в ближайший, ещё свободный от врага, населённый пункт под названием Мартышкино. Там вырыли для себя окоп. В нём и жили до тех пор, пока военные не установили рядом с этим убежищем пушку. Они готовились к обороне. Вместе с военными Николай Кириллович ушел в Ораниенбаум (ныне город Ломоносов). Вернулся с булкой хлеба. Но уже в армейском ватнике… Вскоре после этого военные, замаскированные в белые халаты под цвет зимы, начали вывозить по ночам петергофских беженцев в Ораниенбаум.

— Нас хотели спасти, — убеждена Антонина Николаевна, — но люди обессилели уже настолько, что не все смогли вернуться в жизнь из пограничного состояния. Вначале у нас умерла бабушка. Потом… Помните, как написано в дневнике девочки с Васильевского острова Тани Савичевой?

— «Осталась одна Таня»…

— Вот и я, Тоня, осталась одна. В феврале 1942-го какая-то женщина помогла мне «упаковать» на санки мамино тело. Я целый день везла его на пункт сдачи мёртвых. А мама падала и падала с этих санок… И тут я вспомнила слова женщины. Как бы между прочим, она шепнула мне о том, что есть такие обезумевшие от голода, которые питаются покойниками. Сегодняшние СМИ не скрывают: случаи каннибальства всё же были… Я, ребёнок, превращённый голодом и холодом в сосульку, не могла допустить такого глумления над мамочкой. Дотянула санки до места, которое теперь называют Малым Пискарёвским кладбищем, и застыла в своём горе. Какой-то мужчина перебросил мамино тело через забор. На вечный покой… Не так давно вместе со своей детдомовской подружкой — заслуженным учителем РСФСР Валентиной Борисовной Прохоровой мы посетили места нашего детства. Побывали и на Малой Пискарёвке. Я сказала Вале: «Вот где-то здесь покоится моя мама». — «Ты счастливая, — ответила она мне, — где моя мама, я не знаю».

…Судьба способна не только затягивать персональный узел. В её воле опоясать этим узлом сразу нескольких человек. Волею судьбы Тоня оказалась в том же детприёмнике Ораниенбаума, где уже жила девочка Валя — её соседка по петергофскому дому. Совсем ещё недавно они играли в одной песочнице… А в детприёмнике переживали недетскую беду — сиротство. По утрам, ещё до прихода нянечек, внимательно осматривали друг друга: не опухли ли от голода? Знали: если опухнут, то их переведут на второй этаж казенного дома. А оттуда лестница прямиком устремлялась в подвал, где собирали покойников.

Страшно опухнуть! А как избежать этого?

В детприёмник Тоню за руку привёл «Валерка с мореходки». Ввиду незнания фамилии-отчества этого паренька Антонина Николаевна по сей день называет его своим ангелом-спасителем. Помнит, что сначала незнакомый Валерка отбил её от хулиганов, которые пытались отнять у неё пайки хлеба, предназначенные для ещё живых бабушки и мамы. Кутаясь в курсантскую шинельку, паренёк не раз навещал семью Игнатович. В качестве гостинцев приносил дровишки, «а однажды порадовал двумя малюсенькими рыбками. Наверное, сэкономил собственный обед». Когда Тоня осталась одна, Валера начал рассказывать ей про… какао. Рассказ завершил вопросом: «Знаешь, где его дают каждый день?» И подсказал ответ: «В детприёмнике».

А в детприёмнике первым делом, как и положено, вновь приведённую попросили назвать свою фамилию.

— Я — Антонина Николаевна Игнатович.

У восьмилетней девочки не хватило сил и смелости спорить с тётями, решившими, что «Игнатович» — не фамилия, а отчество. Так в её метриках замелькала новая фамилия — Игнатьева.

Возможность эвакуировать ребятишек из ораниенбаумского детприёмника появилась только в начале июня 1942-го.

— Мы с Валей, — продолжает рассказ Антонина Николаевна, — тогда уже не ходили, но еще могли ползать. Ползали, взявшись за руки, чтоб не потеряться. Помню, что через Финский залив под непрерывными бомбёжками нас всё же доставили в Ленинград. Там повели в тёплую баню. Не мытым по-человечески целый год, нам бы плескаться, а сил нет. Многие ребятишки теряли сознание… По Ладоге на тральщике, опять же под бомбёжками, нас вывезли из города Ленина. Через три детских дома прошли мы с Валентинкой. Не расставались. Считали себя уже не только подругами, но родными сёстрами. Знаете, чтобы залечить болячки-коросты, детдомовцев заворачивали в тряпки, пропитанные дёгтем. Когда болячки сошли, мы с Валюшкой обнаружили, что у неё и у меня на плече, оказывается, есть одинаковые родинки.

Может, это сама судьба оставила им такие метинки с малой родины — Ленинграда?

28 декабря 1941 года. Женя умерла в 12-00. Бабушка умерла 25 января в 3 часа. 1942 г. Лека умер 17 марта в 5 часов утра. Дядя Вася умер 13 апреля в 2 часа ночи. Дядя Лёша умер 10 мая в 4 часа дня. Мама — 13 мая в 7 часов 30 минут утра. Савичевы умерли. Умерли все. Осталась одна Таня. (Из дневника девочки с Васильевского острова Тани Савичевой).