Время героев
Мой дед, Сидоров Дмитрий Ксенофонтович, родился в глухом уголке тюменского края, который в то время считался Омской областью, хотя и находился в 140 километрах на север от Тюмени.

Было это в 1926 году. Дорог там практически не было, а верным способом в деревню можно было добраться только по воде — из Туры в Тобол, из Тобола в Тавду, а там вверх по реке ещё 100 километров. Такая глушь спасла жителей от революционных потрясений, там не вешали зажиточных крестьян, не расстреливали попов, да и вообще не делили друг друга на белых и красных.
Дед моего деда по советским меркам был самым настоящим махровым кулаком, то есть тем, кто угнетал пролетарское батрачество, то есть сельскую вечно пьющую голытьбу. Было у него крепкое хозяйство — больше десятка лошадей, коров. Прочий же мелкий скот сейчас уже никто и не вспомнит. Когда умер дед деда, я точно уже и не знаю, но умер он своей смертью уже при советской власти и в своём доме. В общем, повезло ему…
Колхоз без коровников
Когда в начале 30-х в деревне стали создавать колхоз, отец деда по имени Ксенофонт, владелец большого хозяйства и глава семьи из жены и двух детей, дальновидно рассудил, что бодаться с советской властью себе дороже, и передал весь свой скот и всё имущество колхозу. А поскольку колхоз числился только на бумаге и не было у него ни коровников, ни сельхозтехники, ни даже грабель и лопат, все коровы да кони так и продолжали стоять в стойлах на дворе, и ходить за ними должен был отец деда и вся его семья, и сено должен был также косить, и хлеба убирать, только теперь всё колхозное было, государственное.
Так и продолжалась их вольная крестьянская жизнь при советской власти. А в 37-м году прошла баржа по реке, с чекистами, собаками и пулемётами, словом, со всеми лучшими атрибутами Страны Советов. По всем деревням прошла, ни одной не забыла… И всех мужиков, кто отказывался в колхозы вступать и имущество своё колхозам отдавать, собрали на ту баржу и увезли вниз по реке. Больше никто и никогда их не видел, пропали они бесследно и беспамятно, эти настоящие русские мужики.
Однажды зимой мать деда подшивала полушубок и уколола руку старой иглой. Через несколько дней началось у неё заражение крови, а в ближайшую больницу, в Тюмень, не поедешь — обоз не идет, и один не поедешь — волки кругом деревни шастают, и десятка километров не проедешь — задерут. Такое в то время случалось частенько. В общем, когда её всё же привезли в больницу, было уже поздно… Схоронили жену и мать… Отец деда остался один, с двумя малолетними детьми на руках. На следующий год взял молодую жену, так уж в деревне принято было — нельзя жить в деревне без женских рук. Мачеха не любила детей от первой жены, ревновала по-бабьи неосознанно и люто. В общем, тяжёлое детство выпало на долю и деда моего, и его младшей сестры.
Лет с восьми дед начал работать в колхозе: по малолетству пас скот, а затем уж и пахал, и сеял, и жал, и сено убирал — дети рано взрослели в то время. Как-то спросил у деда, как же ты отдыхал? Он и вопроса сначала не понял. Ну, говорю, как ты развлекался? А, на рыбалку ходил. На лошади ещё ездил.
Как-то с покоса поехал на норовистом жеребце, а ближе к дому он понёс, не остановить. Влетел на двор на всём скаку — конь прошёл в ворота, а дед лбом о перекладину воротную так приложился, что с коня слетел. Лицо всё разбито, понять не может, жив или мёртв, а отец его палкой по спине понужает. За что? За то, что чуть коня колхозного не угробил…
А затем пришла война. Мужиков всех в армию призвали, одни бабы, старики да подростки в деревне остались. Работать некому. Не до гулянок стало вовсе. Отца деда призвали в 41-м. Под Вязьмой ему посчастливилось схватить свой осколок ещё до того, как почти весь фронт сгинул в окружении. Его — в медсанбат, подлечили немного, но на ногу он стал сильно хромать. Решили, что к строевой пехотной службе он уже не годен, и зимой 1942 года он вернулся домой. Первым из всех, кто ушёл на войну. Ему завидовали все — повезло, говорили.
Когда немцы вышли к Волге...
Но в 42-м Красная армия воевала столь же неудачно, как и в 41-м. Когда рухнул Сталинградский фронт, а немцы вышли к Волге, в августе 42-го отца вновь призвали на фронт. Так хорошо воевали наши прославленные военачальники, что и калек стали под ружьё ставить. Надел отец деда солдатскую шинель, взял сидор, вышел на окраину деревни вместе с сыном. Чувствую, говорит, что не вернусь я больше домой, погибну скоро: «Прощай, сын, за старшего в семье остаёшься». И снова ушёл на войну. А в декабре 42-го пришла на него похоронка — погиб в бою под станцией Котлубань, это чуть южнее Сталинграда, в самом начале нашего прославленного контрнаступления. А деду исполнилось тогда полных 16 лет…
В 43-м дела у Красной армии стали идти настолько хорошо, что призывной возраст снизили с 18 до 17 лет. Всех мужиков призывного возраста — до 1925 года рождения включительно — уже перебили, и воевать некому стало. А ещё и Украину не освободили… В октябре 43-го деду исполнилось 17 — и его уже ждал фронт.
Деду повезло: на фронт он попал не сразу, а всё-таки через учебную часть. Три месяца его учили воевать, атаковать и отступать, собирать и разбирать оружие, стрелять, наконец. У других такой привилегии могло не быть.
Однажды бывалый фронтовик, командир роты, рассказывал мне, как вечером к нему на передний край привели необстрелянное пополнение, двадцать человек. К утру шестеро из них было убито и семеро ранено. И в бою они не были. Просто захотели в туалет и из окопа наружу полезли… А бывалый солдат поссыт в каску и за бруствер. А если по большому захотелось — то на лопатку и за бруствер. Война сентиментальности не любит.
В общем, кое-чему деда в учебном полку всё же научили. Чтобы не погиб в первом бою. На фронт он попал весной 44-го, когда наши уже освобождали Прибалтику, выдавливая немцев от Ленинграда. Отрядили его в пехоту. Вот он и рассказывает потом: немцы отступают организованно, на машинах, а мы за ними пешком топаем. Оставят немцы арьергард, до зубов вооруженный, они пехоту нашу два-три часа сдерживают, затем прыг в мотоциклы и бронетранспортёры — и дёру. А мы снова в колонны, и снова пешком… До следующего арьергарда.
В одной из таких атак он и получил своё первое ранение — пуля попала в стопу, под ногтем большого пальца прошла по стопе и вышла навылет, не задев костей. Сапоги хорошие были, жалко, говорит, сапоги-то. Крови потерял много, выздоровел быстро — и снова на войну. Только ноготь на ноге всю жизнь рос округлым желобком в виде пули…
Простая тактика
Немцы, наконец, дошли до заранее подготовленных к обороне рубежей по реке Неман, начались тяжелые кровопролитные бои прорыва подготовленной врагом обороны. Мало приятного бежать на дот, а ещё неприятнее бежать на дзот, да по минному полю, да когда ещё всё колючей проволокой в несколько рядов опутано… Жутко. С целью избежания потерь на войне своя логика есть — как можно ближе подобраться к врагу, чтобы затем рывком одним в траншею вражескую заскочить можно было.
Тактика проста: берёшь в руки лопату и как крот роешь землю — вперёд, вбок, вперёд, вбок. И так сближаются траншеи вражеские метров до 100. Сидеть в такой ближней траншее относительно безопасно — гранату не докинуть, миномёт на такое маленькое расстояние стрелять не может, из пушек тоже не бьют, по своим попасть можно.
Сидишь в окопе, только пули да снаряды свистят поверх голов. Только не высовывайся. И дед в той траншее сидит, с бывалыми солдатами махорочку курит. Да ведь всю жизнь сидеть не будешь, пришёл ротный и скомандовал — в атаку. Хочешь жить или не хочешь, никто у тебя не спрашивает. В такие моменты перед атакой тихо очень становится в траншее, сидят все и думают, чей сейчас счёт выпадет, кому крылья уже приготовлены. А затем, по команде, отупевшие и с выпученными от страха глазами, пытаются солдатики оторваться от спасительной траншеи и побежать вперёд. Это самый трудный момент — вперёд побежать. Говорят, когда бежишь, уже не так страшно…
В общем, пришёл такой момент и в дедовой траншее. Покурили напоследок, помолчали, команда — к атаке. А траншеи глубокие, попробуй ещё выберись из них. Только выпрыгнул дед на бруствер, а до немцев совсем близко, а у немцев пулемёты… Но ведь и немцы не железные, нервы тоже на пределе. Дал пулемётчик немецкий очередь, только каска с головы деда назад полетела. А сам вперёд, жизнь теперь только там, во вражеской траншее. Добежали кто смог, перебили немцев и траншею заняли. Атака удалась. Пулемётчика немецкого, что в деда стрелял, гранатой разорвало. А пули удачно легли — пробили оба уха навылет, а на щеках ни одной царапины…
Дали деду за атаку эту медаль «За боевые заслуги». В медсанбате уши перевязали, и целых две недели он ошивался в фронтовом медсанбате в относительной безопасности. Смеялись над ним, конечно, Чебурашку тогда ещё Успенский не придумал, а то бы обязательно Чебурашкой прозвали… Смеяться-то смеялись, да все понимали прекрасно, что повезти так может единый в жизни раз — чтобы из пулемёта в упор, да мимо почти…
И лежать бы деду где-то в земле латвийской, вернись он в пехоту. Да повезло ему. Поскольку молод был, приписали его к артиллерии, на курсы двухнедельные определили тут же, на фронте, да там, где немцев уже не видно и не слышно.
Выучился он на заряжающего. А что такое заряжающий? Ящики со снарядами подтащи — и только успевай снаряды в ствол заталкивать. Вроде просто всё. И пушка 76-миллиметровая дивизионная, такие с закрытых позиций стреляют, их на прямую наводку в крайнем случае только. Грозное оружие — пушка, берегут её на войне. А вот с расчётами у пушки беда: по штату должно быть двенадцать человек, а на поверку шесть. А станина каждая больше ста килограммов весит, попробуй разведи их. И пушечку потолкай… Сильным надо быть. А дед и был сильным, приземистым и жилистым, недаром в колхозе с детства горбатился, за лошадьми ухаживал.
Так с боями в составе орудийного расчёта дошёл он дорогами войны почти до самой Риги. Жизнь артиллериста подольше, чем у пехотинца, но тоже свой срок имеет. Ты стреляешь, по тебе стреляют. Засекут вражеские наблюдатели батарею, не успеешь позицию сменить — накроет враг контрбатарейным огнём… Так однажды и случилось. Разорвалась позади деда тяжёлая мина, а может, снаряд шрапнельный. И всё — потух свет в глазах больше чем на месяц. Очнулся в госпитале в глубоком тылу. Спина вся в осколках, лёгкое пробито. Повезло, что каска на голове была, а то убило бы на месте. Говорят, что его гимнастёрка в каком-то музее Ленинградском висела, как дуршлаг вся осколками истыканная.
Счастливый дед
На этом война его и закончилась. А что, счастливый дед оказался. Руки-ноги целы, и раны зажили. Тут и Победа пришла.
В другое время быть бы ему комиссованным по ранению. Да в армии служить некому было — вот как повоевали. Дали деду, как фронтовику, звание старшины и отправили служить в Ленинград, склады артиллерийские охранять. Был он начальником караула. Не служба, а халява — спи, ешь, пей, да в увольнительные на танцы в город ходи. В Ленинград! А что такое Ленинград для молодого парня, который и Тюмень-то всего один раз видел по дороге на фронт? В Тюмени тогда не больше 40 тысяч человек жили. А в Ленинграде, даже разрушенном, больше миллиона. Это другая планета. Музеи, театры, кино, моряки и девушки. Много девушек. Там он до 49-го года и служил, пока не уволили его в запас.
Не буду долго рассказывать, как повстречал дед свою будущую жену. Буднично повстречал, на танцах. Красивая бабка в молодости была, с норовом. Но замуж вышла за деда и с ним в Тюмень поехала…
Бабка с норовом
О бабке тоже есть что рассказать. Она 29-го года рождения, когда война пришла, ей всего 12 лет исполнилось. Осталась она сиротой и наверняка умерла бы с голоду, не помоги случайные люди. Жила она в Кировской области, и было там так голодно, что летом варили крапиву с грибами и ели такой суп, потому как больше есть было нечего. Однажды она отравилась грибами. Не потому, что поганку съела, а потому что грибы, грибы, одни грибы. Организм не справился… Чуть не померла, да молоком отпоили.
Как война закончилась, в составе трудовой армии (и такая была у нас) приехала она Ленинград восстанавливать. Только там первый раз досыта и наелась. А работа адская, ручная — разбирать развалины домов, дороги расчищать, трубы водопроводные прокладывать. И всё на руках, одни девки да бабы, в солдатских гимнастёрках, сапогах и телогрейках, голыми руками. Она говорила, что самой лёгкой работой было носилки таскать: с грузом тяжело, зато без груза отдыхаешь. А то приходилось и целыми днями кувалдой пятикилограммовой махать, по двенадцать-четырнадцать часов… А веса в ней было тогда не больше 50 килограмм… А на танцы всё равно ходили! Вот так и познакомилась бабка Юля с дедом.
Приехали они в Тюмень, хотел дед с молодой женой в деревню свою вернуться. Приехали, посмотрели… Не понравилось бабке в глухой деревне после Ленинграда. Сказала как отрезала — в деревне жить не буду, поехали в город. А в городе жилья нет, Тюмень за годы войны увеличилась населением в два раза за счёт эвакуации, друг у друга на голове сидят…
Устроился дед работать на товарный двор при железной дороге грузчиком. Работа простая — таскаешь тяжести с утра до ночи. Зато свой угол есть — как семейному, выгородили ему угол в общем бараке. Жить можно, только зимой холодно, стена льдом промерзает. И крыс много. В этом бараке и родилась моя мать. Было это в 1951 году, ещё при жизни Сталина.
В то время кругом Тюмени лес стеной стоял, лес прямо по Туре сплавляли. А леса не было, потому что всё уходило в разорённые войной районы, до брёвнышка. В общем, поехал дед к себе в деревню, разобрал половину стойла во дворе своего отчего дома, благо, что колхоз уже свой отдельный коровник соорудить смог, и привёз полконюшни в Тюмень. А потом, вечерами после работы, он строил себе дом. Так у него появилось своё жильё. Зажили они спокойной жизнью. Вторая дочь родилась. Как-то всё определилось в жизни: дом, работа, дом, работа. Много баб на деда засматривалось, мужиков ведь мало было. А дед идёт с работы, шпалу на плечо положит, дойдёт до дома (а с километр, как ни крути, будет) — иногда и не покурит. Силён был дед!
Всё о сыне мечтал дед, но сына так и не случилось… Прожили они всю жизнь вместе. Говорили, что счастливо жили. Уверен, что душой не кривили, незачем было им это делать. И не любил дед ходить на дни Победы, не любил рассказывать о войне. Не любили они с женой жаловаться на жизнь. Они её просто ценили.














Все комментарии проходят модерацию.
Причины, по которым комментарий удалят: