10 октября 2014№178 (6088)Общество

Время героев

Мой дед, Сидоров Дмитрий Ксенофонтович, родился в глухом уголке тюменского края, который в то время считался Омской областью, хотя и находился в 140 километрах на север от Тюмени.

Время героев

Было это в 1926 году. Дорог там практически не было, а верным способом в деревню можно было добраться только по воде — из Туры в Тобол, из Тобола в Тавду, а там вверх по реке ещё 100 километров. Такая глушь спасла жителей от революционных потрясений, там не вешали зажиточных крестьян, не расстреливали попов, да и вообще не делили друг друга на белых и красных.

Дед моего деда по советским меркам был самым настоящим махровым кулаком, то есть тем, кто угнетал пролетарское батрачество, то есть сельскую вечно пьющую голытьбу. Было у него крепкое хозяйство — больше десятка лошадей, коров. Прочий же мелкий скот сейчас уже никто и не вспомнит. Когда умер дед деда, я точно уже и не знаю, но умер он своей смертью уже при советской власти и в своём доме. В общем, повезло ему…

Колхоз без коровников

Когда в начале 30-х в деревне стали создавать колхоз, отец деда по имени Ксенофонт, владелец большого хозяйства и глава семьи из жены и двух детей, дальновидно рассудил, что бодаться с советской властью себе дороже, и передал весь свой скот и всё имущество колхозу. А поскольку колхоз числился только на бумаге и не было у него ни коровников, ни сельхозтехники, ни даже грабель и лопат, все коровы да кони так и продолжали стоять в стойлах на дворе, и ходить за ними должен был отец деда и вся его семья, и сено должен был также косить, и хлеба убирать, только теперь всё колхозное было, государственное.

Так и продолжалась их вольная крестьянская жизнь при советской власти. А в 37-м году прошла баржа по реке, с чекистами, собаками и пулемётами, словом, со всеми лучшими атрибутами Страны Советов. По всем деревням прошла, ни одной не забыла… И всех мужиков, кто отказывался в колхозы вступать и имущество своё колхозам отдавать, собрали на ту баржу и увезли вниз по реке. Больше никто и никогда их не видел, пропали они бесследно и беспамятно, эти настоящие русские мужики.

Однажды зимой мать деда подшивала полушубок и уколола руку старой иглой. Через несколько дней началось у неё заражение крови, а в ближайшую больницу, в Тюмень, не поедешь — обоз не идет, и один не поедешь — волки кругом деревни шастают, и десятка километров не проедешь — задерут. Такое в то время случалось частенько. В общем, когда её всё же привезли в больницу, было уже поздно… Схоронили жену и мать… Отец деда остался один, с двумя малолетними детьми на руках. На следующий год взял молодую жену, так уж в деревне принято было — нельзя жить в деревне без женских рук. Мачеха не любила детей от первой жены, ревновала по-бабьи неосознанно и люто. В общем, тяжёлое детство выпало на долю и деда моего, и его младшей сестры.

Лет с восьми дед начал работать в колхозе: по малолетству пас скот, а затем уж и пахал, и сеял, и жал, и сено убирал — дети рано взрослели в то время. Как-то спросил у деда, как же ты отдыхал? Он и вопроса сначала не понял. Ну, говорю, как ты развлекался? А, на рыбалку ходил. На лошади ещё ездил.

Как-то с покоса поехал на норовистом жеребце, а ближе к дому он понёс, не остановить. Влетел на двор на всём скаку — конь прошёл в ворота, а дед лбом о перекладину воротную так приложился, что с коня слетел. Лицо всё разбито, понять не может, жив или мёртв, а отец его палкой по спине понужает. За что? За то, что чуть коня колхозного не угробил…

А затем пришла война. Мужиков всех в армию призвали, одни бабы, старики да подростки в деревне остались. Работать некому. Не до гулянок стало вовсе. Отца деда призвали в 41-м. Под Вязьмой ему посчастливилось схватить свой осколок ещё до того, как почти весь фронт сгинул в окружении. Его — в медсанбат, подлечили немного, но на ногу он стал сильно хромать. Решили, что к строевой пехотной службе он уже не годен, и зимой 1942 года он вернулся домой. Первым из всех, кто ушёл на войну. Ему завидовали все — повезло, говорили.

Когда немцы вышли к Волге...

Но в 42-м Красная армия воевала столь же неудачно, как и в 41-м. Когда рухнул Сталинградский фронт, а немцы вышли к Волге, в августе 42-го отца вновь призвали на фронт. Так хорошо воевали наши прославленные военачальники, что и калек стали под ружьё ставить. Надел отец деда солдатскую шинель, взял сидор, вышел на окраину деревни вместе с сыном. Чувствую, говорит, что не вернусь я больше домой, погибну скоро: «Прощай, сын, за старшего в семье остаёшься». И снова ушёл на войну. А в декабре 42-го пришла на него похоронка — погиб в бою под станцией Котлубань, это чуть южнее Сталинграда, в самом начале нашего прославленного контрнаступления. А деду исполнилось тогда полных 16 лет…

В 43-м дела у Красной армии стали идти настолько хорошо, что призывной возраст снизили с 18 до 17 лет. Всех мужиков призывного возраста — до 1925 года рождения включительно — уже перебили, и воевать некому стало. А ещё и Украину не освободили… В октябре 43-го деду исполнилось 17 — и его уже ждал фронт.

Деду повезло: на фронт он попал не сразу, а всё-таки через учебную часть. Три месяца его учили воевать, атаковать и отступать, собирать и разбирать оружие, стрелять, наконец. У других такой привилегии могло не быть.

Однажды бывалый фронтовик, командир роты, рассказывал мне, как вечером к нему на передний край привели необстрелянное пополнение, двадцать человек. К утру шестеро из них было убито и семеро ранено. И в бою они не были. Просто захотели в туалет и из окопа наружу полезли… А бывалый солдат поссыт в каску и за бруствер. А если по большому захотелось — то на лопатку и за бруствер. Война сентиментальности не любит.

В общем, кое-чему деда в учебном полку всё же научили. Чтобы не погиб в первом бою. На фронт он попал весной 44-го, когда наши уже освобождали Прибалтику, выдавливая немцев от Ленинграда. Отрядили его в пехоту. Вот он и рассказывает потом: немцы отступают организованно, на машинах, а мы за ними пешком топаем. Оставят немцы арьергард, до зубов вооруженный, они пехоту нашу два-три часа сдерживают, затем прыг в мотоциклы и бронетранспортёры — и дёру. А мы снова в колонны, и снова пешком… До следующего арьергарда.

В одной из таких атак он и получил своё первое ранение — пуля попала в стопу, под ногтем большого пальца прошла по стопе и вышла навылет, не задев костей. Сапоги хорошие были, жалко, говорит, сапоги-то. Крови потерял много, выздоровел быстро — и снова на войну. Только ноготь на ноге всю жизнь рос округлым желобком в виде пули…

Простая тактика

Немцы, наконец, дошли до заранее подготовленных к обороне рубежей по реке Неман, начались тяжелые кровопролитные бои прорыва подготовленной врагом обороны. Мало приятного бежать на дот, а ещё неприятнее бежать на дзот, да по минному полю, да когда ещё всё колючей проволокой в несколько рядов опутано… Жутко. С целью избежания потерь на войне своя логика есть — как можно ближе подобраться к врагу, чтобы затем рывком одним в траншею вражескую заскочить можно было.

Тактика проста: берёшь в руки лопату и как крот роешь землю — вперёд, вбок, вперёд, вбок. И так сближаются траншеи вражеские метров до 100. Сидеть в такой ближней траншее относительно безопасно — гранату не докинуть, миномёт на такое маленькое расстояние стрелять не может, из пушек тоже не бьют, по своим попасть можно.

Сидишь в окопе, только пули да снаряды свистят поверх голов. Только не высовывайся. И дед в той траншее сидит, с бывалыми солдатами махорочку курит. Да ведь всю жизнь сидеть не будешь, пришёл ротный и скомандовал — в атаку. Хочешь жить или не хочешь, никто у тебя не спрашивает. В такие моменты перед атакой тихо очень становится в траншее, сидят все и думают, чей сейчас счёт выпадет, кому крылья уже приготовлены. А затем, по команде, отупевшие и с выпученными от страха глазами, пытаются солдатики оторваться от спасительной траншеи и побежать вперёд. Это самый трудный момент — вперёд побежать. Говорят, когда бежишь, уже не так страшно…

В общем, пришёл такой момент и в дедовой траншее. Покурили напоследок, помолчали, команда — к атаке. А траншеи глубокие, попробуй ещё выберись из них. Только выпрыгнул дед на бруствер, а до немцев совсем близко, а у немцев пулемёты… Но ведь и немцы не железные, нервы тоже на пределе. Дал пулемётчик немецкий очередь, только каска с головы деда назад полетела. А сам вперёд, жизнь теперь только там, во вражеской траншее. Добежали кто смог, перебили немцев и траншею заняли. Атака удалась. Пулемётчика немецкого, что в деда стрелял, гранатой разорвало. А пули удачно легли — пробили оба уха навылет, а на щеках ни одной царапины…

Дали деду за атаку эту медаль «За боевые заслуги». В медсанбате уши перевязали, и целых две недели он ошивался в фронтовом медсанбате в относительной безопасности. Смеялись над ним, конечно, Чебурашку тогда ещё Успенский не придумал, а то бы обязательно Чебурашкой прозвали… Смеяться-то смеялись, да все понимали прекрасно, что повезти так может единый в жизни раз — чтобы из пулемёта в упор, да мимо почти…

И лежать бы деду где-то в земле латвийской, вернись он в пехоту. Да повезло ему. Поскольку молод был, приписали его к артиллерии, на курсы двухнедельные определили тут же, на фронте, да там, где немцев уже не видно и не слышно.

Выучился он на заряжающего. А что такое заряжающий? Ящики со снарядами подтащи — и только успевай снаряды в ствол заталкивать. Вроде просто всё. И пушка 76-миллиметровая дивизионная, такие с закрытых позиций стреляют, их на прямую наводку в крайнем случае только. Грозное оружие — пушка, берегут её на войне. А вот с расчётами у пушки беда: по штату должно быть двенадцать человек, а на поверку шесть. А станина каждая больше ста килограммов весит, попробуй разведи их. И пушечку потолкай… Сильным надо быть. А дед и был сильным, приземистым и жилистым, недаром в колхозе с детства горбатился, за лошадьми ухаживал.

Так с боями в составе орудийного расчёта дошёл он дорогами войны почти до самой Риги. Жизнь артиллериста подольше, чем у пехотинца, но тоже свой срок имеет. Ты стреляешь, по тебе стреляют. Засекут вражеские наблюдатели батарею, не успеешь позицию сменить — накроет враг контрбатарейным огнём… Так однажды и случилось. Разорвалась позади деда тяжёлая мина, а может, снаряд шрапнельный. И всё — потух свет в глазах больше чем на месяц. Очнулся в госпитале в глубоком тылу. Спина вся в осколках, лёгкое пробито. Повезло, что каска на голове была, а то убило бы на месте. Говорят, что его гимнастёрка в каком-то музее Ленинградском висела, как дуршлаг вся осколками истыканная.

Счастливый дед

На этом война его и закончилась. А что, счастливый дед оказался. Руки-ноги целы, и раны зажили. Тут и Победа пришла.

В другое время быть бы ему комиссованным по ранению. Да в армии служить некому было — вот как повоевали. Дали деду, как фронтовику, звание старшины и отправили служить в Ленинград, склады артиллерийские охранять. Был он начальником караула. Не служба, а халява — спи, ешь, пей, да в увольнительные на танцы в город ходи. В Ленинград! А что такое Ленинград для молодого парня, который и Тюмень-то всего один раз видел по дороге на фронт? В Тюмени тогда не больше 40 тысяч человек жили. А в Ленинграде, даже разрушенном, больше миллиона. Это другая планета. Музеи, театры, кино, моряки и девушки. Много девушек. Там он до 49-го года и служил, пока не уволили его в запас.

Не буду долго рассказывать, как повстречал дед свою будущую жену. Буднично повстречал, на танцах. Красивая бабка в молодости была, с норовом. Но замуж вышла за деда и с ним в Тюмень поехала…

Бабка с норовом

О бабке тоже есть что рассказать. Она 29-го года рождения, когда война пришла, ей всего 12 лет исполнилось. Осталась она сиротой и наверняка умерла бы с голоду, не помоги случайные люди. Жила она в Кировской области, и было там так голодно, что летом варили крапиву с грибами и ели такой суп, потому как больше есть было нечего. Однажды она отравилась грибами. Не потому, что поганку съела, а потому что грибы, грибы, одни грибы. Организм не справился… Чуть не померла, да молоком отпоили.

Как война закончилась, в составе трудовой армии (и такая была у нас) приехала она Ленинград восстанавливать. Только там первый раз досыта и наелась. А работа адская, ручная — разбирать развалины домов, дороги расчищать, трубы водопроводные прокладывать. И всё на руках, одни девки да бабы, в солдатских гимнастёрках, сапогах и телогрейках, голыми руками. Она говорила, что самой лёгкой работой было носилки таскать: с грузом тяжело, зато без груза отдыхаешь. А то приходилось и целыми днями кувалдой пятикилограммовой махать, по двенадцать-четырнадцать часов… А веса в ней было тогда не больше 50 килограмм… А на танцы всё равно ходили! Вот так и познакомилась бабка Юля с дедом.

Приехали они в Тюмень, хотел дед с молодой женой в деревню свою вернуться. Приехали, посмотрели… Не понравилось бабке в глухой деревне после Ленинграда. Сказала как отрезала — в деревне жить не буду, поехали в город. А в городе жилья нет, Тюмень за годы войны увеличилась населением в два раза за счёт эвакуации, друг у друга на голове сидят…

Устроился дед работать на товарный двор при железной дороге грузчиком. Работа простая — таскаешь тяжести с утра до ночи. Зато свой угол есть — как семейному, выгородили ему угол в общем бараке. Жить можно, только зимой холодно, стена льдом промерзает. И крыс много. В этом бараке и родилась моя мать. Было это в 1951 году, ещё при жизни Сталина.

В то время кругом Тюмени лес стеной стоял, лес прямо по Туре сплавляли. А леса не было, потому что всё уходило в разорённые войной районы, до брёвнышка. В общем, поехал дед к себе в деревню, разобрал половину стойла во дворе своего отчего дома, благо, что колхоз уже свой отдельный коровник соорудить смог, и привёз полконюшни в Тюмень. А потом, вечерами после работы, он строил себе дом. Так у него появилось своё жильё. Зажили они спокойной жизнью. Вторая дочь родилась. Как-то всё определилось в жизни: дом, работа, дом, работа. Много баб на деда засматривалось, мужиков ведь мало было. А дед идёт с работы, шпалу на плечо положит, дойдёт до дома (а с километр, как ни крути, будет) — иногда и не покурит. Силён был дед!

Всё о сыне мечтал дед, но сына так и не случилось… Прожили они всю жизнь вместе. Говорили, что счастливо жили. Уверен, что душой не кривили, незачем было им это делать. И не любил дед ходить на дни Победы, не любил рассказывать о войне. Не любили они с женой жаловаться на жизнь. Они её просто ценили.

Александр Засекин.

Поделиться
Поделиться

    Настоящий ресурс использует сервис веб-аналитики Яндекс Метрика, предоставляемый компанией ООО «ЯНДЕКС», 119021, Россия, Москва, ул. Л. Толстого, 16 (далее — Яндекс), сервис Яндекс Метрика использует файлы «cookie» с целью сбора технических данных посетителей для обеспечения работоспособности и улучшения качества обслуживания. Продолжая использовать ресурс, Вы автоматически соглашаетесь с использованием данных технологий.

    Собранная при помощи «cookie» информация не может идентифицировать вас, однако может помочь нам улучшить работу нашего сайта. Информация об использовании вами данного сайта, собранная при помощи «cookie», будет передаваться Яндексу и храниться на серверах Яндекса в Российской Федерации.

    Вы можете отказаться от использования «cookie», выбрав соответствующие настройки в браузере.

    Подробнее о нашей политике обработки персональных данных.