Впереди у хозяйки дома сразу два юбилея: профессиональный и личный. Так что поводов для беседы хватало…

Никакой массовки!

Как она пришла в профессию? Наталья Юрьевна задумывается…

— Металась, как все дети. То хотела стать библиотекарем — была записана сразу в несколько городских библиотек и читала все подряд, вне зависимости от жанра. То мечтала быть учителем, как мои родители.

Папа преподавал физику в Тобольском пединституте, был деканом физмата, мама — тоже педагог, математик. Казалось бы, сам Бог велел продолжить их дело. Ан нет. Учась в 6 классе, увидела объявление о наборе в ТЮЗ при Тобольском драмтеатре. Прошла конкурс. И окунулась, что называется, с головой в театральную жизнь! В одночасье решила стать артисткой. А тут еще, когда уже училась в 10 классе, к нам приехали киношники, среди которых был Николай Рыбников. Они набирали массовку для фильма «Мраморный домик»…

Вот тогда-то папа и сказал свое решительное слово. Оно звучало примерно так: «Сначала получи профессию, а потом уже пой, пляши, делай что хочешь, о театральной же карьере забудь!» Короче, вправил мне мозги (смеется). Опустилась с облаков на землю. Сказала: буду педагогом. Однако осуществиться моему решению было не суждено. Всему виной оказалась проблема с голосовыми связками. Я же активистка была, пионерка, комсомолка, председатель совета дружины… Попросту сорвала голос. Тогда мой лечащий врач отсоветовал мне посвящать свою жизнь учительскому делу и порекомендовал идти в медицину. А почему бы и нет? Училась я хорошо. Решила: еду в Тюмень поступать в мединститут.

Комсомол ответил: «Есть!»

— Каким ветром вас занесло в Дом ребенка?

— Это просто парадокс! Когда во время моей учебы начался курс педиатрии, на базе Дома ребёнка, у меня заболел сын. После безвременной смерти отца моя мама забрала внука к себе в Тобольск. И мы с мужем — он был тоже студентом, только индустриального института — постоянно туда ездили. В итоге я не посетила ни одного занятия в Доме ребёнка. Тогда действовала система отработок, которая помогла мне остаться без «хвостов». Настал час окончания вуза и распределения. Меня направили в первую детскую клиническую больницу. Там образовался великолепный коллектив, молодой, энергичный. Работа нравилась, что называется, живи да радуйся. Вдруг меня вызывает главврач и ставит перед фактом: «То, что я сейчас скажу, обсуждению не подлежит. Горком партии и горздрав просили подыскать подходящую кандидатуру на должность главного врача Тюменского Дома ребенка. Думаю, ты справишься. Сейчас поедем на утверждение».

Только и смогла промолвить: «Что ж, надо — значит надо». А у самой слезы на глазах. Порыдали всем коллективом, да и проводили меня в чужой тогда для меня дом.

Приходилось начинать с чистого листа. Учреждение было в запустении: протекающая крыша, вздувшийся линолеум, жуткий запах в помещении… Усугублялась ситуация проблемами с персоналом, с детьми. Не знала, как со всем этим справиться. Были и истерики (наедине с собой), и сопли, и слезы. Потом наступила на свои эмоции и сама себе сказала: «Тебе 29 лет, и ты начинаешь свое дело, которому будешь служить. Обратной дороги нет…»

Потихоньку, понемногу, шаг за шагом стала осваиваться. Появились кое-какие результаты. Решила здесь остаться — не потому, что стало жаль трудов, вложенных сил… Скорее, из вредности. В итоге вся жизнь и прошла в этом моем втором родном доме. Если честно, затрудняюсь сказать, какой из них первый (смеется). Ведь я на очень длительное время просто забыла о своих детях, которых уже было двое, о семье.

— Кстати, о детях. Приходилось выслушивать их нарекания о том, что уделяли им мало внимания?

— По счастью, я вовремя поняла: работа — работой, а семья — семьей. Где главные действующие лица — дети. Из того времени помню, что не имела домашнего телефона. Никак не могла «пробить», даже за деньги.

— Это при вашем-то статусе?

— Ну, что поделаешь, время было такое. Потому на трюмо, что находилось в прихожей, оставлялись записки с заданиями: что кому и когда надо сделать. А с другой стороны — ответные: кто куда ушел, во сколько придет. Все это было. Считаю, мне с детьми повезло. Они во многом, безусловно, сами себя воспитали. Но выросли-то просто замечательными! Главное, мы с ними друзья. Я доверяю им, они — мне.

— Наверное, пошли по медицинской линии?

— Нет. Оба выбрали для себя другой путь, окончив ТюмГНГУ.

— Папины гены?

— Возможно. Сын Денис — геофизик, компьютерщик, кандидат наук, постоянно учится, повышает квалификацию. Сейчас работает в системе «Газпрома». Только что завершил двухгодичное обучение на топ-менеджера, в совершенстве владеет английским языком. Занимает должность заместителя генерального директора НИИ «Тюменьгипрогаз».

Дочь Марина — экономист, трудится в области промышленной безопасности.

Думаю, гены папы, Владимира Ивановича, во многом им помогли. Он в свое время окончил Тюменский индустриальный институт, факультет кибернетики, автоматики и телемеханики. Работал в газпромовском КИВЦе, на Севере, после открыл свое дело. Сейчас ото всех дел отошел (смеется). Нынче отмечаем 40 лет совместной жизни.

И «братки» нам помогали

— Вернемся, однако, к вашему тернистому пути. О вас много писали и говорили в СМИ — как о руководителе...

— Ну, я бы не назвала свой путь уж сильно тернистым. Хотя, не скрою, были сложные времена, когда практически не было финансирования. В те лихие 90-е действительно приходилось выпрашивать каждую копейку — на продукты, медикаменты, заработную плату сотрудникам, на коммунальные платежи. Конечно, все это выматывало нервы. Особенно когда в коридорах власти — мы тогда были муниципальным учреждением — мне говорили, что это я не могу обеспечить содержание детей в государственном учреждении и что я, главный врач, виновата в том, что у детей нет сахара или муки. А ведь каждому ребенку надо что-то в рот положить, и по 4-5 раз ежедневно!

— Как выходили из положения?

— А вот так и выходили! Просили, искали людей, которые откликались на наши просьбы, доказывали властям, что детишек-то не я родила и бросила, отдала государству. И что, следовательно, и заботиться о них не только мне, но в первую очередь властным структурам, обществу. И тут не могу не сказать большое спасибо, пусть меня не осудит народ, «браткам» — представителям одной тюменской криминальной группировки, которая контролировала в то время все железнодорожные перевозки. Они, скажем, один мешок муки или сахара направляли в СИЗО, другой — нам, в Дом ребенка. Причем исключительно по собственной инициативе. Признаюсь, поначалу отнеслась к этому настороженно. Говорю их «главному»: «Вы что, нас на равных держите?» А он в ответ: «Не то чтобы на равных, но ведь никто не застрахован от сложной жизненной ситуации, в которой может оказаться, стать ненужным обществу. А ваш контингент — тоже весьма неоднозначный. Вот я и хочу помочь чем могу — и тем, и вашим».

Регулярно, на протяжении многих лет помогал продуктами, делал подарки детям к праздникам. Все это, по счастью, уже позади. Сегодня с финансированием все благополучно. Но есть другие проблемы.

Дети и госзакупки

— А сегодня какие сложности мешают работе?

— Прежде всего нас очень напрягает новый федеральный закон о госзакупках. Я не знаю, кто его придумал и зачем. Говорят, для борьбы с коррупцией, во всяком случае такова официальная формулировка.

— Вас как руководителя учреждения в чем-то ограничивает?

— Конечно. Я всякий раз должна выходить на аукцион, где участвуют выигравшие конкурс фирмы-поставщики — откуда-то издалека, скажем, из Мурманска или Забайкальского края, из Омска, где продукция подешевле. Это бизнес, не имеющий никакого отношения к нуждам и потребностям наших детей. Да, мы пишем техническое задание к любому продукту, но ведь по нему все можно купить здесь, на нашей территории, в том же Ялуторовске, Ишиме. Причем именно то, что нам надо! Дайте мне деньги и свободу выбора, при этом обяжите меня полностью за них отчитаться, проведите финансово-юридическую проверку, которая покажет — честный я человек или коррупционер...

Вот и получается: деньги есть, а приобрести то, что нам нужно, не можем чисто технически. Потому приходится без конца выяснять отношения на разных уровнях, доказывать…

Еще одна серьезная проблема не дает мне покоя. Она касается оформления гражданства детям мигрантов, от которых те отказались. То есть родители уехали к себе, в Таджикистан, в Узбекистан, в Киргизию, а ребенок остался здесь, у нас. Мы ему должны оформить медицинский полис. Пока нет гражданства, это сделать невозможно. Процедура же оформления, постановки на миграционный учет, соблюдение прочих формальностей весьма длительны, требуют времени. А дети-то ведь, как правило, поступают с серьезной патологией! И многим из них требуется обследование, а порой срочная операция.

Вот и выкручиваемся как можем, чтоб и закон не нарушить, и очередного ребенка спасти. Подобная ситуация по всей стране. Потому, считаю, необходимо внесение поправок в существующее законодательство по его усовершенствованию относительно данной категории детей. Пока этот вопрос почему-то никак не решается.

Поедем-ка, малыш, в «заграницу»!

— Возвращаясь в уже далекие 90-е годы прошлого столетия, напомню о тогдашнем «модном» движении по усыновлению российских детей зарубежными гражданами, в котором активно участвовало и ваше учреждение. Немало было вопиющих случаев, происходящих с детишками в той же Америке, об этом много говорили в отечественных СМИ. Ваших воспитанников это коим-то образом коснулось?

— К счастью, нет. Сейчас иностранное усыновление вот уже два года как законодательно запрещено. Но я вам скажу: мы занимались этим в течение 20 лет, получали, как и официальные органы опеки, регулярные отчеты зарубежных социальных служб. И не было ни одного случая насилия, издевательств над нашими детьми. Считаю, что взаимоотношения в приемных семьях зависят не от места жительства, не от страны, а от сугубо индивидуальных человеческих качеств. В большинстве своем пребывание наших детей в приемных зарубежных семьях им оказалось во благо. К тому же это были те детки, для которых не нашлось отечественных, российских усыновителей. Сейчас им уже по 15-17 лет. Многие из них присылают нам поздравительные открытки к праздникам, некоторые даже приезжают сюда, в Тюмень, посмотреть на свою «альма-матер», откуда их забрали.

— В основном вы контактировали с Америкой?

— И с Германией тоже. Кстати, немцы у себя организовали Союз помощи детям Тюмени из числа усыновителей наших воспитанников, коими оказались весьма респектабельные люди: банкиры, журналисты, бизнесмены. Все они раз в год собираются вместе, скидываются кто сколько может и перечисляют эти деньги нам сюда на расчетный счет. Мы их тратим на наши нужды и отправляем отчеты с благодарностью: «данке шён» (улыбается).

Эта система действует по сей день. Так что, повторяю, в течение 20 лет не было зафиксировано ни одного случая, который бы заставил нас переживать за наших детей, усыновленных иностранцами, как не было и случаев возврата. К сожалению, в России — и об этом открыто сообщают СМИ — подобных инцидентов немало.

— Сегодня мы активно обсуждаем проблему оформления опекунства…

— Когда люди не идут на усыновление, а предпочитают опекунство, меня это, прямо скажем, настораживает. Значит, меркантильный интерес все-таки присутствует. Хотя нельзя всех причесывать под одну гребенку. Более того, настораживает и позиция верховной власти относительно учреждений нашего типа, которых со временем якобы не должно быть.

Согласна, идеальный вариант, когда все дети живут в семьях. А как быть с теми, у которых уже в раннем возрасте абсолютная инвалидность, различного рода патология, или мама-«кукушка»? У которой, видите ли, сложные жизненные обстоятельства? Эту формулировку она выучила наизусть! На самом деле — опохмелиться не на что, не говоря уже о том, чтобы содержать ребенка. А работать — не хотим, хотя вакансий множество. Даже в моем учреждении устройся нянечкой, ухаживай за своим ребенком! Что тебе мешает? Только нежелание.

Если же я откажусь принять дитя в Дом ребенка — неизвестно, какая участь его ждет. Так пусть уж лучше он будет здесь — накормленным, одетым, «облизанным». Потому, зная проблему изнутри, заявляю: говорить о ликвидации таких социально значимых учреждений, как наше, преждевременно. Тюменский Дом ребенка рассчитан на 115 мест. За год через него проходит порядка трехсот тридцати детей: поступают, выбывают, то есть определяются в семьи. Благо сейчас приемные родители в большинстве своем стали более серьезно, осмысленно подходить к этому вопросу. По моим подсчетам, за все время, что здесь работаю, удалось пристроить в семьи свыше четырех тысяч детей. И это меня радует.