Накануне 70-летнего юбилея области «ТИ» учредили собственную «Доску почёта». На газетной полосе с таким — советских времён — названием мы будем рассказывать о людях, достигших высот в своей профессии. Передовиках. Участниках никем не объявленного «соцсоревнования». Негромких и непубличных людях, избежавших звонких наград и официальных титулов. Корифеях своего дела...

Вострецовский стиль

Философствовать на самые разные темы (искусство, политика, религия) Вострецов может часами. Как девица яркие ленты в длинную косу, вплетает в свой монолог цитаты великих людей. Что тут скажешь, Вострецов любит удивлять собеседника. Точнее, слушателя. Разговор со скульптором чаще всего превращается в его монолог. Геннадия Петровича не переспоришь. Факт! Роль ведомого ему не по вкусу.

— Думаешь, откуда свои идеи беру? Мне их посылают, — хитро прищурив глаз, с ходу озадачивает Геннадий Петрович. — Хочешь — верь, хочешь — нет: когда леплю, возникает ощущение, что это не я делаю, какая-то загадочная сила руки направляет. А ты впадаешь в состояние, близкое к анабиозу: не нужно ни есть, ни спать, только творить… Когда выходишь из транса, смотришь на работу и думаешь: «Как же мне повезло!»

Его скульптуры в подписях не нуждаются. Яркие, необычные, выполненные порой на грани… На коллективных выставках они держатся особняком. Насмотренный зритель без особого труда узнаёт вострецовский стиль: такой же дерзкий и необъяснимо притягательный, как и сам скульптор.

— Меня часто спрашивают: почему грубо лепишь? — признаётся он. — Отвечаю: школа такая! Восходит к Бурделю, Деспио — мастерам-французам. Они подняли искусство скульптуры на завидную высоту! Когда ты видишь Пенелопу Антуана Бурделя или Асю того же Шарля Деспио, понимаешь, какое это совершенство!

— Вообще я не приемлю украшательства, — заявляет и неожиданно пускается в разъяснения: — Понимаешь, есть художники старательные (у них работы гладенькие, аккуратненькие) и умные… Так вот, я — не из первых (хохочет). Видишь, что у меня в мастерской творится? Понимаешь, некогда мне уборкой заниматься. Всё творю, творю… Успеть бы все свои задумки воплотить.

— Бывает, старательные ждут вдохновения день, два, неделю, думают: что бы сделать? — развивает мысль о художниках. — Со мной подобного не случается. Идеи подменяют одна другую. Иногда делюсь ими с коллегами: берите, не жалко!

— Художники умные, старательные. Про талантливых почему не сказали?

— Что есть талант? — отвечает вопросом на вопрос и, сделав многозначительную паузу, добавляет: — Не знаю…

Воздушные пути

— Что повлияло на моё творчество? Детство, чудесная пора. Общение со сказками про живую и мёртвую воду, посиделки у костра… Что бы ни вытворял сейчас, всё оттуда, из детства тянется. Кажется, себя помню ещё с люльки. Первые годы жизни провёл у бабушки, в Горной Шории, на Ивановских приисках. Места эти — красоты неописуемой. Впечатлениями напитался тогда, и по сей день хватает.

— Знаешь, жила в нашем городе негритянка, Жанной звали, — вспоминает. — Кто-то из ребят шепнул мне по секрету: Жанна не обычная, она — из шоколада. Я, тогда шестилетний мальчишка, принял всё за чистую монету. Но решил-таки проверить сказанное. Однажды изловчился, лизнул девчонку — и понял: обманули меня друзья-товарищи! Но очарование этими «шоколадными» людьми никуда не исчезло.

— Ещё в жизни их встречали?

— Да что ты! — отмахивается. — Не доводилось.

— Откуда же появилась идея создать целую серию африканских портретов?

— Из моего детства, конечно. Это всё воздушные пути, которые связывают нас с прошлым, с корнями, и настоящим. Но открываются они не каждому художнику… Понимаешь, у наших мастеров прочная связь с корнями — цельными, могучими, не подверженными гнилостным течениям. Представь: умнейшие люди там, за границей, собираются у писсуара Дюшана! Для нас такое «искусство» неприемлемо.

— Ваши работы можно отнести к какому-либо направлению в искусстве?

— Об этом задумывался, и не раз. К существующим, пожалуй, нет. Я бы назвал своё направление — романтический натурализм.

След в истории

К работам Геннадия Вострецова относятся по-разному: одни искренне восхищаются необычным видением, художественным исполнением, другие — категорически их не приемлют. Но равнодушным они зрителя не оставляют. Вспомним, к примеру, дискуссии в прессе по поводу памятника землякам — жертвам трагических событий в 1921 году в Ишиме. Чёрный ворон несёт в лапе венец из колючей проволоки…

— Что бы ни говорили, я уверен: нашёл удачный образ. Но истины в искусстве нет. С этим утверждением не могу не согласиться. Ладно, ворон. Так ведь и барельеф Марите Мельникайте столько споров да пересудов в городе вызвал! Смешно вспоминать, однажды разгневанные женщины пришли ко мне и пригрозили рашпилем отпилить у барельефа выдающиеся формы. Объяснили: на войне для красоты не было места. Удалось убедить возмущённых не портить барельеф.

— Расскажите, где ещё ваши работы установлены?

— В Тюмени — на набережной Туры, скульптурная композиция, посвященная студенчеству. У колледжа искусств — памятник воинам-афганцам. Кстати, видите на полке макет? Если всё удачно сложится, у этого мемориала появится продолжение. В Нижневартовске установлен монумент «Жертвам радиационных и техногенных катастроф». В Тюменском районе, в Казарово, есть памятник героям-кижеватовцам — защитникам Брестской крепости.

Центральная фигура в этой скульптурной группе — Андрей Кижеватов, легендарный командир пограничной заставы. Рядом с ним — боевые друзья, 29 дней удерживавшие Брестскую крепость…

— С этим памятником интересная история связана, — интригует Геннадий Петрович. — Совет ветеранов госбезопасности отправил его фотографию в Москву, на конкурс, объявленный ФСБ России «на лучшее произведение литературы и искусства». Моя работа заняла второе место. Приятно? Безусловно, — без тени кокетства сообщает Вострецов. — Кто из моих коллег может похвастаться подобной наградой?

Он вообще не привык лукавить, сглаживать острые углы в разговоре. Что думает — то и говорит. У него свой, особый взгляд на всё и на всех. Известную личность может нелицеприятно охарактеризовать: «Дрянь человек». А про какого-нибудь «юнца» с восхищением заметить: «Хорош, чертяка! Жаль, не пришло ещё его время». И переубедить Вострецова в его оценке невозможно. У него — интуиция…

— Есть у меня эти самые, экстрасенсорные способности, — абсолютно серьёзно заявляет. — Выручают в работе. Я же не леплю фотографически точные портреты. Лицо — всего лишь маска, которую человек старается показать. Мне она неинтересна. В душу смотрю! Для меня важнее понять, чем человек дышит.

Знаки судьбы

— Школьные, студенческие годы помните? — пытаюсь вернуть собеседника в нужное русло.

— О школе, как и об армии, нечего рассказать. Рутина… Армия — тяжёлая работа: вечное недосыпание, недоедание, марш-броски.

— Служили где?

— На Кольском полуострове. Попал в хорошую часть. Извини, больше ничего не скажу: секретно…

— Слушай, а ты на какую плёнку снимаешь и что это за фотоаппарат? — скульптор неожиданно меняет тему и устраивает допрос с пристрастием моему коллеге. — «Хассельблад»… Много я их в жизни видел, но такой — в первый раз.

— Я чего спрашиваю, — словно оправдываясь, поясняет Геннадий Петрович. — Сам несколько лет снимал, имею к этому пристрастие. В Новокузнецке в киностудии занимался. Благодаря своему увлечению попал в геологическую экспедицию по Горной Шории, вместе с профессорами, учёными именитыми и простыми работягами. Снимал я тогда на цветную плёнку (большая редкость по тем временам!). Фотоаппарат у меня был «Кристалл» (советский однообъективный зеркальный фотоаппарат, производили его на Красногорском механическом заводе в 1961-1962 гг. Всего выпущено 65433 штуки. — Л.К.).

— Знаешь, в юности ещё и на литературное объединение ходил. Вёл его Гарий Немченко, известный писатель, — снова возвращается к беседе со мной Вострецов. — Чего удивляешься? Я же умный, мне всё легко давалось. Так вот написал я два рассказа, про дядю Захара, колоритный такой персонаж. С ним в экспедиции познакомился, поваром он работал. Больше ничего не умел. За время экспедиции дядя Захар успел дважды жениться. Любили его девки… За что? Кто бы знал (смеётся). Только представь, дядя Захар с 17 лет в лагерях сидел! Думаешь, научила его жизнь уму-разуму? Немного погулял на свободе. Украл мешок картошки. Так за ним вертолёт прислали («удовольствие» это стоило 600 рублей в час, нешуточные деньги)…

— А я мог тоже в лагерях оказаться, — выражение лица собеседника меняется в секунды. Улыбку будто ластиком начисто стёрли.

— Вас-то за что? — не могу удержаться от вопроса.

— Всё из-за него, своего пристрастия. Однажды познакомился в Москве с таким же увлечённым фотографом. Эдакий франт с модной аппаратурой. Я-то свой «Кристалл» прятал, берёг. В те времена шёл известный судебный процесс против Даниэля и Синявского (эти писатели публиковали свои произведения за границей, без санкции советских властей. Длился процесс с осени 1965-го по февраль 1966 года. — Л.К.). Народ на площади собирался, в общем, волновалась общественность. А тут мы, любопытные, да ещё и с фотоаппаратами прогуливались… Наши лица зафиксировали в КГБ. Моего нового знакомого прямо на улице и арестовали. Одиннадцать лет он отсидел. Говорят, и за мной приходили. Но я на тот момент уже уехал из города. С тем фотографом (не буду называть его фамилию) спустя годы встретились. Он стал матёрым правозащитником и никудышным скульптором.

— Рассказы про дядю Захара где-то публиковались?

— Какой там! Даже в мыслях не было их куда-то отправлять. Зачем? Писал для себя. Друзьям вот давал почитать. Так кто-то и утащил мои записи (вздыхает). Один мудрый человек, пролистав мои рассказы, сказал: «Ты что пишешь? Это же сплошная антисоветчина!» А ты говоришь — публиковаться…

— Фотографией увлекались, занимались литературным творчеством. Когда же осознали, что именно скульптура — это ваше призвание?

— Всё просто. Попал на выставку скульптуры — и понял, чем жить, из какого источника пить. Так и закрутилось. Поступил в Ленинградское художественное училище имени Серова. Пять лет там благополучно проучился…

— В Тюмень как попали?

— Тоже ничего экстраординарного. Пригласили — приехал. Тогда, в начале 70-х, здесь большие мастера работали — Альберт Чаркин, Пётр Токарев, Виктор Мурашов, Остап Шруб… Это же была уникальная возможность с ними общаться, чему-то учиться!

— У вас есть ученики?

— О… Скорее, были. Володя Филиппов — в Норвегии работает. Витя Грибов — в Петербурге живёт. В общем, разъехались кто в столицу, кто — за границу.

— А вас не сманивали за рубеж?

— Господи! Неужели не видишь, какой я? Не нужна мне никакая заграница! Мне комфортно в пространстве моей мастерской. Здесь, по сути, живу. Говорят, моя мастерская маловата для скульптора. Но я этого не замечаю…

В 2010-м Геннадий Вострецов получил вторую премию в конкурсе ФСБ России на лучшее произведение литературы и искусства о деятельности органов госбезопасности за памятник героям-кижеватовцам — защитникам Брестской крепости. А в 2011-м — премию МЧС за монумент «Жертвам радиационных и техногенных катастроф». Он установлен в Нижневартовске.