Кстати, на сцене Тюменской филармонии ребята встречаются не первый раз. Коллектив выступал на фестивалях «Алябьевская осень» и «Крещендо».

Сергей, Никита и Екатерина знают друг друга много лет. Вместе учились в Московской консерватории. Все трое стали солистами Московской филармонии, которая их и объединила. Однако играть бок о бок им удаётся редко. Живут в разных уголках земного шара: Мечетина — в Москве, Борисоглебский — в Брюсселе, Антонов — в Бостоне.

— Наше трио можно назвать фестивальным проектом, — сообщила Екатерина Мечетина на пресс-конференции. — Но для нас это серьёзное дело. Мы используем любую возможность, чтобы выступить вместе.

Музыканты, которых, несмотря на их молодость, называют виртуозами, обрадовались приглашению приехать в Тюмень и легко договорились, что будут играть Рахманинова и Шостаковича.

— Конечно, у нас есть личные музыкантские интересы, — говорит Сергей Антонов. — Но мы никогда не ставим их выше зрительских и, составляя программу, о публике думаем в первую очередь. Нам совершенно не хотелось бы, чтобы слушатели после концерта сказали в сердцах: «Да никогда больше!» Поэтому играем преимущественно классику: красивую, эмоциональную музыку. А ведь существует ещё современная, которая и нам далеко не всегда понятна. Сейчас даже новое написание музыкального материала изобрели, ноты отошли на второй план.

— Да-да, — кивает Мечетина. — Теперь рисуют значки, загогулины, квадратики.

— А специалисты пишут книги про то, как читать такие партитуры, — продолжает Сергей. — Наверное, за этим что-то есть… Только нам понять не просто.

— Но мы не чураемся современной музыки, — уверяет Екатерина. — В прошлом году играли трио Родиона Щедрина и вместе с автором разбирались в смыслах сочинения. Музыку этого композитора лёгкой не назовёшь, у неё очень острый язык. Но, слава Богу, Щедрин пишет нотами.

— Кто главный в вашем трио? — интересуются тюменские журналисты.

— В музыкальной партии или человеческой? — уточняет Антонов. — Например, струнный квартет построен так, что там есть лидер. А в фортепианном составе такого нет. Я за это его и люблю.

— В трио другие законы, — дополняет пианистка. — В этом и удовольствие, и сложность работы.

— Публика бывает разной: подготовленной и не очень. Когда выступаете перед зрителями непросвещёнными, какие испытываете ощущения?

— Нельзя делать различия между слушателями, — отвечает Мечетина. — Этому учили нас наши наставники. Я могу играть на любой сцене для любой публики. Главное, перед собой оставаться честной.

— Люди ждут от классического концерта воодушевления или релаксации?

— Мне кажется, любой человек ищет вдохновения, — высказывается Сергей. — Ведь без музыки плохо… Увы, кому-то по душе эстрадная низкопробщина. За таких людей мне обидно. Мы, академисты, чувствуем ответственность за искусство.

— Живая концертная музыка — общее дело композитора, исполнителя и слушателя, — рассуждает Екатерина. — Если зритель в плохом настроении и настроен критически, то музыкант может делать всё что угодно, результата не получится. Но когда человек приходит на концерт с открытой душой и твёрдым намерением получить удовольствие, он его получит во что бы то ни стало! Исполнители ему в этом помогут.

— У вас тоже бывает плохое настроение. Но вы всегда на виду, вынуждены держать лицо. Что делаете, когда надо идти на сцену, а на душе кошки скребут?

— Нас учили справляться с собой с 5 лет, — признаётся Мечетина. — Что бы ни случилось (землетрясение, потоп, падение метеорита), концерт должен продолжаться. В каком-то смысле наша музыкантская работа — актёрство.

— То, что происходит внутри тебя, выключить невозможно, — замечает Антонов. — Нельзя сердце на часок остановить, а потом запустить его обратно. Сложность знаете в чём? В том, что инструмент — прямой проводник чувств музыканта. Я не могу врать виолончели! Вот тут и начинаются проблемы. Надо как-то приводить себя в порядок.

— Музыкант должен отринуть всё личное, выходя на сцену, — соглашается Екатерина. — Но всегда ли это возможно? Великая пианистка Мария Юдина во время Великой Отечественной войны играла сонаты Бетховена в непривычной для себя манере. После концерта у неё спросили: «Почему в этой музыке возникла такая трагедия?» Мария Вениаминовна удивилась: «Но ведь война!» Музыкант — нервная профессия. Не зря говорят, что один сольный концерт можно сравнить со сменой шахтёра. Не потому что играть на рояле или скрипке сложно физически. Просто это такое напряжение! Музыка рождается здесь и сейчас. Рубинштейн говорил, что концерт не состоялся, если не пролита капля живой крови…

— Концерты концертами... А студийные записи? Они актуальны для вас?

— Сам процесс, когда играешь в студии без публики, не радует, — откровенничает Борисоглебский. — На концерте заряжаешься энергией зала. А во время записи сложно поймать нужное настроение. Но записи необходимы. Концерт услышат сотни зрителей, диск приобретут тысячи.

— Говорят, что в России музыкантов учат иначе, чем на Западе. Мол, у них там все техничные, а у нас душевные. Есть ли на самом деле что-то такое в русской школе, что отличает её от других?

— Чрезмерная открытость, искренность и какая-то безысходность, — перечисляет Сергей. —Наши музыканты, как и все русские люди, растут не на «золотых полях».

— Если сравнивать российскую и европейскую манеры музицирования, можно заметить, что воспитанники русской школы выделяются душевностью и самоотдачей, — размышляет Никита. — Европейцев отличает дистанцированность от исполняемой музыки, иногда даже холодность. Им привычнее играть музыку Бетховена, Брамса, которая не требует такого активного эмоционального участия, как музыка Рахманинова и Чайковского. Однако того же Баха не всякий немец сыграет, как и Чайковского — не каждый русский…

Сергей, Никита и Екатерина знают друг друга много лет. Вместе учились в Московской консерватории. Однако играть бок о бок им удаётся редко. Живут в разных уголках земного шара: Мечетина — в Москве, Борисоглебский — в Брюсселе, Антонов — в Бостоне.