На минувшей неделе картина добралась до отечественного проката. Российская аудитория, восторгаясь фильмом (или же ругая его), вторит Западу — на заявленные в жанре «ужасы» или «детектив» лента не тянет. Это, скорее, артхаус, авторское кино.

История начинается с того, что молодой работяга (Роберт Паттисон) прибывает на отрезанный от цивилизации остров в компании старика-смотрителя (Уиллем Дефо) для того, чтобы следить за маяком. Противный дед не дает спуска своему подопечному и делает все для того, чтобы жизнь героя не казалась ему сахаром. Вдобавок со временем к личной неприязни начинает подмешиваться ложь, всплывают темные тайны из прошлого. Нарастающее напряжение рискует не просто взорваться конфликтом, но и повредить рассудку находящихся в изоляции мужчин.

Практически любая камерная история, в которой участвует всего пара персонажей, грешит сходством с театром. «Маяк» же выгодно отличается именно высоким уровнем кинематографичности. Когда-то Андрей Тарковский в одном из интервью сказал, что если бы ему пришлось выбирать между фактурой или цветом при создании ленты, он бы выбрал фактуру. Фактурность «Маяка» — это не слепая стилизация под старое кино, это по-настоящему тонкая работа с освещением и контрастом, глубиной изображения. Черно-белая картинка в архаичном, почти квадратном формате, умелый грим (рука тянется расчесать спутанные волосы героев) и оригинальное звуковое сопровождение создают по-настоящему гнетущую, выразительную атмосферу. С технической точки зрения фильм практически безупречен. Заявленная номинация на «Оскар» вполне оправданна, но лента подкупает не только операторским мастерством — актерские перформансы также наверняка запомнятся надолго. Чего стоит один эпизод, где старик Дефо выкрикивает проклятие. Вообще, наблюдать за тем, как, постепенно лишаясь рассудка, персонажи меняются, это занятие на любителя, но в данном случае актерский тандем сработал на славу.

Чем дольше герой находится на острове, тем сильнее начинает сомневаться в реальности происходящего. Вместе с героем сбивается с толку и зритель — что за секреты таит это место? Возможно, главных героев объединяет гораздо больше, чем может показаться, или же они вовсе — один человек? И самое главное, свет маяка — священный или порочный?

Фильм не дает зрителю однозначных ответов, и до конца так и не понятно, к какому выводу пришел режиссер. Одно ясно точно — автор старается достаточно отстраненно относиться к своим героям и к событиям, которые они переживают. Подобная режиссерская отстраненность с лихвой компенсируется множеством высокохудожественных приемов, которые порой весьма нарочито (а иногда и довольно успешно) норовят превратить фильм в эталонный образец высокого искусства. Множество зрителей и критиков неоднократно отмечали глубину картины, ее смысловое наполнение. Вот только сойтись в общем мнении, что же старался изобразить художник-режиссер и, самое главное, для чего, аудитория, кажется, еще не успела. Виной тому, вероятнее всего, эта самая отстраненность — Эггерс, сотворив картину, словно разводит руками и говорит «сами разбирайтесь», а зритель остается мучиться неопределенностью. А помучиться есть от чего — ведь картина, несмотря на некоторую незамысловатость, предлагает широкий простор для толкования.

«Маяк» изобилует множеством отсылок к классике кино, литературы и даже к мифам. Одна из этих многочисленных аналогий — история о падении Икара. Герой самозабвенно стремится к очищающему, но неминуемо обжигающему свету. Можно ли считать, что режиссер таким образом намекает на то, что центральной темой фильма является беспокойное и необузданное (как бушующий в кадре шторм) человеческое эго? С такой точки зрения новыми красками играет конфликт новичка со старым смотрителем маяка. Их вражда, перетекающая в дружбу и наоборот, легко может стать темой для психоаналитической дискуссии. Не забывает экранный дуэт регулярно (и весьма наглядно) напоминать зрителям поговорку «человек человеку волк». Но количество метафор подсказывает, что речь в картине идет не только о человеческих взаимоотношениях. В таком ключе порой кажется, что фильм — околорелигиозная аллюзия на то, что спасутся лишь избранные, а грешникам спасительный свет покажется геенной огненной, и что искупление невозможно без страдания.

Высокая натуралистичность грима и декораций настойчиво возвращает к реальности. Бытописательство представлено во всей его красе — герои много пьют, болтают ни о чем, дерутся и мирятся. На экране в изобилии представлены все виды человеческих выделений — от слюны и рвоты до фекалий и многочисленных актов самоудовлетворения со всеми вытекающими… Порой такой натурализм может и оттолкнуть зрителя, но, думается, без этого показать нравственное и духовное разложение было бы сложнее. Возможно, работа режиссера стремится обличить тщетность и никчемность человеческого бытия — герои призваны спасать корабли, но, оказавшись перед лицом могущественной природы (и вдобавок наедине с собой), не в силах спасти даже самих себя.

В пространстве фильма отзывается и канонично фаллический образ маяка, эхом будоража умы заядлых фрейдистов. Есть место и ницшеанскому взгляду на «все, что меня не убивает». Присутствует даже щепотка юмора. Но и это еще не все.

Зритель, пришедший на фильм за мистической атмосферой морских тайн, наверняка не раз вспомнит творчество писателя Говарда Лавкрафта («Зов Ктулху»). А также, вероятно, ощутит и присутствие другого знаменитого литератора. В «Маяке», несомненно, чувствуется значимое влияние романа нобелевского лауреата по литературе Уильяма Голдинга «Воришка Мартин». Во многом совпадают антураж, некоторые мотивы повествования, также схож и финал. Роман Голдинга (в нашей стране этот писатель больше известен как автор «Повелителя мух») по праву считается одной из сложнейших и глубочайших его работ. Экзистенциальная притча о страданиях порочного человека, о его стремлении к спасению и ничтожности перед природой и Богом, по-видимому, стала главной смысловой и содержательной основой для «Маяка».

Следуя заветам Андрея Тарковского, режиссер и сценарист Роберт Эггерс придал своему фильму невероятную фактурную выразительность визуального ряда, смешал со смыслами романов Уильяма Голдинга и обрамил получившийся союз с помощью диалогов, вдохновленных, по заверениям создателей, реальными дневниками смотрителей маяков XIX века. В итоге в картине отчетливо ощущается присутствие двух маститых гениев (Тарковского — в плане визуальной фактуры и Голдинга — в плане тем и смыслов), видится превосходная работа актерского дуэта, чувствуется аутентичная атмосфера (в диалогах, костюмах, гриме), но, к сожалению, не до конца понятна позиция самого автора. Порой кажется, что смысловая нагрузка фильма была так же ловко технически симулирована, как и аудиовизуальная часть. Возможно, поэтому чувствуется некоторая авторская отстраненность — для того, чтобы скрыть неискренность. Хотя, возможно, талант Эггерса именно в том, чтобы творить удачные компиляции. Может быть, «Маяк» станет лишь опорой на пути к формированию собственного уникального авторского почерка.

А пока же кажется, что Эггерс сотворил попросту хрестоматийное кино, которое обречено на то, чтобы анализироваться искусствоведами, критиками и студентами киношкол. В фильме есть аллюзии, метафоры, аллегории, оммажи, неочевидные смыслы, мифологические, религиозные подтексты, символизм. Кажется, что ту содержательную глубину, тот вожделенный смысл, который видится многим критикам и зрителям, режиссер подменил пресловутой хрестоматийностью. Учитывая реакцию публики, подмену, похоже, никто особо и не заметил.

Фильм, подобно маяку, должен просвещать зрителя, указывать ему путь во мраке повседневности. Но в этой картине сплелось столько всего, что она, кажется, способна ослепить зрителя. Лента Роберта Эггерса — словно маяк для других маяков, а не для кораблей. Режиссер еще молод, ему нет и сорока лет — у него впереди достаточно времени, чтобы натворить ошибок и постараться их искупить. А пока не до конца ясно — то ли он поощряет грехопадение и видит его неотъемлемой частью катарсиса, то ли осуждает отчаянное стремление человека к спасению, так как считает человека жалким и недостойным, то ли попросту набивает руку. Остается лишь пожать ему эту самую набитую руку за такую умелую попытку взъерошить зрительские умы.