И всем подружкам ее в ту пору было чуть за пятьдесят. По нынешним временам — всё еще «ягодки». А они увяли до срока. Кто в тридцать лет, кто в сорок. Моя баба Феня точной даты своего рождения не знала. «Кажись, — говорила она, — Ванька записал меня с 1902-го. В тот год он сам родился. Грамотный был, работал председателем колхоза».

…Свет керосиновой лампы отчетливо высвечивал лишь краешки лиц собравшихся за столом в бабушкиной землянке. Краешки потому, что их черные вдовьи платки были надвинуты до самых глаз. Сидя в уголочке кровати, под образами, я начинала свою игру — пыталась угадать цвет глаз бабы Тани Данилевской, тети Тали Иваненко, Балгизы Жумажановны Умирбековой… Баба Феня говорила, что глаза у них выплаканные. Это какие? Но с толку меня сбивали их руки! Чудно: выложенные на кромку стола, будто для отдыха, все руки были похожими — загрубевшие, с выпуклыми голубыми прожилками. Больше всех мне было обидно за мою тезку — Талю-Наталью, самую молодую из бабушкиных подружек, бездетную вдову.

Стараясь донести суть вопроса до своей бабушки, которая печатными буквами с трудом выводила подпись «Хфедосия Степановна Усенко», я нередко повторяла её «говор»:

— Вот у тебя «пьятеро диток», а почему, — интересовалась, — у тетки Тали — «ны кОго?».

В ответ слышала рассказ о том, что местный тракторист, весельчак-гармонист Василий сосватал Наталью перед самой войной. А расписались они честь по чести 23 июня. В тот день Василий на фронт добровольцем попросился. Регистрировать брак в сельсовете отказывались, мол, не до того. Наш дед Иван «за молодых речугу сказал». Василий на фронте погиб. Наташа больше замуж не выходила. Конечно, я пыталась уточнить: «А при чем тут рождение диток?» На что бабушка отвечала, что «уси» молодые Талькины годы пролетели.

В переживаниях о скоротечности молодости я начинала грызть ногти. Наверное, чтобы отвлечь меня от этой дурной привычки, бабуля во время сбора подруг командовала на своем смешанном украинско-русском: «Наташка, заспивай!»

Своё выступление «перед народом» открывала бабфениной любимой: «Ты ждешь, Лизавета». Вместо вечерних сказок бабуля убаюкивала меня именно этой песней. И рассказывала, что в 1941-м, когда началась война, моего деда Ивана Яковлевича Усенко, председателя Михайловского колхоза (это в Кустанайской области), на фронт добровольцем не взяли. Ему было приказано в неурожайный год выстоять в тылу, приплюсовать к своему колхозу отстающее коллективное хозяйство. Скот выжил за счет соломы с крыш мазанок (в числе раскулаченных беженцев с Украины в казахские степи были отправлены многие семьи). А люди… На этот счет бабуля, не вдаваясь в подробности, говорила: «Кто як…» «Пьятеро» детей в их семье выжили. Старшая дочка Раиса — с 1927-го, младшая, Зинаида, — с 1938-го. Бабушка не скрывала, что именно мою маму — Любу-Любовь,1932 г. р., дед нередко усаживал на свои плечи, с этой высоты она «проводила агитацию среди колхозного населения», декламировала:

Раз лентяй лентяю — брат,
Кулаку — пособник,
Для колхозного двора
Он — плохой работник!

Осенью 1942-го дед стукнул кулаком по столу секретаря Фёдоровского райкома партии: «Отправляйте на фронт! Нынешний урожай получился добрым, люди выживут». Колхозники выделили ему лучшего коня — черного с белыми «носочками». А саблю деду вручили в Фергане. Домашние запомнили только одно письмо, написанное дедом со Смоленского направления химическим карандашом, где буквы растеклись не то от слез, не то от первого октябрьского снега. Да, в октябре 1943-го где-то там, на Смоленском направлении, шел снег. Дед успокаивал семью — писал, что конь под ним белый, бурка на нем такая же, как снег, что в бою с врагом он будет невидимым.

Куда подевался черный конь, тот, что в «носочках»? Ответ на этот вопрос я получила, будучи уже взрослой, от нашего земляка, сослуживца деда — Калины Ивановича Овсяницкого. Списанный с фронта по тяжелому ранению, он предложил мне представить, как навстречу бронированным немецким танкам несутся из плоти и крови коняги и люди с шашками наперевес. Тысячу раз эту картину представляла, но так и не научилась сдерживать дрожь страха и слезы. И не хочу! Ведь это своеобразный показатель того, что я живая. Что помню, чту, горжусь! Об одном жалею: не расспросила поподробнее Калину Ивановича о том, под чьим командованием они с дедом воевали, в составе какого воинского соединения? Ума не хватило, да и растерялась, увидев слезы старика.

А тогда, в конце пятидесятых, я вместе с бабушкой верила — казенная бумага о том, что красноармеец Усенко И.Я., пропавший без вести в октябре-декабре 1943-го, ещё не является доказательством его гибели. «Иван не мог так просто сгинуть! — верила баба Феня. — Он просто израненным не хочет домой возвращаться. Вот подлечится…»

И ждала! И поэтому даже в конце пятидесятых годов на словах песни: «Одержим победу, к тебе я приеду на горячем боевом коне!» мы с бабулей синхронно поднимали вверх правые руки, сжатые в кулаки. Верили!

И бабушкина лучшая подруга Татьяна Данилевская верила. Говорили, что после победы она развесила на бельевую верёвку во дворе мужнину косоворотку. Чтоб люди думали: её Яков вернулся с фронта. И это несмотря на то, что получила похоронку на мужа, погибшего на Волховском фронте. Я знала, что для нее нужно «заспивать» про тех, «кто командовал ротами, кто замерзал на снегу, кто в Ленинград пробирался болотами, в горло вгрызаясь врагу».

Вот ведь какая история: подпевать мне женщины начинали хором, а заканчивала песню обычно я одна. Они плакали… Но самая старшая из бабушкиных подруг — Балгиза Жумажановна, не дождавшаяся с фронта мужа и старшего сына, не давала мне возвратиться в уголок кровати, просила: «Кыз бала (девочка), спой про Сталина!» Это означало, что нужно исполнить:

Артиллеристы, Сталин дал приказ,
Артиллеристы, зовет Отчизна нас!
Из сотен тысяч батарей
За слезы наших матерей,
За нашу Родину — огонь! Огонь!

Кто такие артиллеристы, я не имела понятия. Да и Балгиза Жумажановна, думаю, тоже. Но в этих войсках служил ее старший сын Муратик, погибший в апреле 1945-го на чужой германской земле. А мечтал дойти до самого логова врага…

А еще мне нравилось выступать на базаре с теткой Талей. Концерты проходили во время больших праздников. Я готовилась к ним: под свое зеленое байковое пальто с красной заплаткой на рукаве надевала белую комбинацию с кружевами «по низу», случайно забытую моей тетей — студенткой Кустанайского пединститута в хате у бабушки во время каникул. Вот такая нарядная шла вместе с Талей на базар. Туда, в людное место, молодая вдова несла гармошку мужа с надеждой: может, кто-то из мужчин сыграет на его инструменте и она услышит «голос» своего Василия? Пальцы многих мужиков пробовали озвучить кнопочки двухрядки. Я пыталась подпеть гармонистам про солнечную поляночку, синий платочек, Катюшу, трех танкистов. «Не то…» — возвращалась домой с гармонью тетка Наташка. Я расстраивалась недолго. До той поры, пока меня с базара за уши не отвели домой родители: «Папка — начальник станции, мама — учительница, а ты?..» Стоя наказанной в углу, я заныла под мелодию «наливалися знамена кумачом последних ран, шли лихие эскадроны приамурских партизан». И мама простила меня, сказала, что в их семье они тоже иногда «плакали» эту мелодию. От голода, холода, обид жизни.

Все песни моего детства — колыбельные бабы Фени. Откуда они пришли к ней, безграмотной, в казахскую глушь, где первое радио появилось только после войны? Где и в конце пятидесятых очень часто прибегали к услугам керосиновой лампы. Я так и не сумела научить ее смеяться: за все свои шалости просто получала шлепок натруженной рукой по заднице. И все мои поползновения обучить ее грамоте заканчивались примерно одинаково. Бабуля брала в руки сушку и говорила: «Дывысь, это есть «о». Окунала сушку в чай, надкусывала, получалось «сы». Две поднятые скрещенные руки — «хы». Она не умела смеяться. Она умела петь. Про радость и горе — «долю». Голос у нее был звонкий, чистый. Молодой. О многом я не успела у нее расспросить, но точно знаю, что в детстве, до раскулачивания, она пела на клиросе. Поэтому в нашем казахском поселке Бускуль православные нередко приглашали ее проводить в последний путь своих усопших родных. Я была при ней. Сидя на телеге, следовавшей за гробом, вместе с бабулей выводила «Вечную «памьять». Телега скрипела, дрожащие голоса степной ветер уносил куда-то вдаль…

Вечная память, моя родная! Вечная память….