День защитника Отечества тоже стал заметно сторониться официоза. Всё чаще о патриотизме говорят человеческим языком. Всё чаще патриотами называют тех, кто хочет изменить жизнь в своём Отечестве к лучшему. Таким людям не нужны ни высокая трибуна, ни горн с барабанами. Они честно делают своё дело. А тому, кто пытается сколотить на «теме патриотизма» капиталец, не боятся говорить правду в глаза. «Кто живёт без печали и гнева, тот не любит Отчизны своей…» Строки — на все времена.

Затянулось что-то вступление. А просто вышло так, что я, теперь уже обладатель заветной книжечки «Ветеран труда», во время раскопок «личного архива» (тонны бумажного хлама), нечаянно нашла красненький военный билет. Живое свидетельство моей молодости. Не боевой, но всё-таки. «Наумова В.Д. Сержант запаса. Медсестра гражданской обороны. Размер противогаза номер три». И нахлынули воспоминания…

В Свердловске, в Государственном университете имени Горького, нас, студентов факультета журналистики, пять лет обучали на военной кафедре. Очевидно, полагая, что в случае чего мы с готовностью «штык приравняем к перу».

Ох уж эта «военка»! Страшнее был только научный коммунизм. Преподаватель военной кафедры со смешной и не очень приличной фамилией был учтивым, элегантным тираном. Свой предмет он считал единственно стоящим. И очень изобретательно запугивал нас: начиная с отравления вражескими газами зарин и зоман (кажется) до трояка в зачётке с одновременным лишением стипендии. Мы безоговорочно предпочитали газы. Стараясь не думать о том, что пять (!) лет военки завершатся государственным экзаменом.

На практических занятиях мы бегали как угорелые с носилками, на которых довольно возлежал наш «раненый» однокурсник. Разумеется, мы были в противогазах. Как-то, подхватив очередного контуженного, мы выносили его с поля боя. И вдруг за спиной раздался дикий… то ли рёв, то ли вой. Заглушённый противогазом, он звучал особенно жутко. Чудом не перевернув носилки, оглянулись. Орала наша Люба Богатько, статная рослая красавица родом с кубанской станицы. Угроза расстрела не заставила бы Любу выйти из общаги без макияжа. Вот и затекла ей в глаза тушь «Ленинград» (была такая, вязкий брусочек в картонной коробочке, на него перед нанесением красоты следовало плюнуть с меткостью верблюда). Любу услали смывать позор.

Потом нас учили делать уколы (за слово «укол» можно было тоже схлопотать — инъекции, девушки, инъекции!!!). Тренировались на специальных подушечках: плоские — для подкожного введения, потолще — для внутримышечного. Делили половинку задницы условного больного на четыре части, вычисляли «правый верхний квадрант ягодицы» и… Наблюдавший за мной препод ехидно сказал: если я буду с таким же остервенением тыкать «в живую плоть», то обязательно либо сломаю иглу, либо введу вместе с лекарством воздух. И будет больному «воздушная эмболия». А мне — семестр без стипендии…

Мы учились накладывать шины и делать перевязки. Для демонстрации, в качестве пострадавшего, кафедральный руководитель всегда вызывал на «подиум» красавицу Богатько. Бинтовал ей руки, стопы, бёдра. Особенно тщательно — грудь. Комментировал. Люба хихикала, боялась щекотки. Мы тоже хотели славы, но нас не звали.

Впрочем, всё это было детской шалостью по сравнению с тем, что ожидало нас на практике в настоящих госпиталях и больницах.

Почему номером первым была выбрана анатомичка? Не знаю. Может, что-то в практикантском графике сдвинулось. Или для устрашения. Когда мы явились первый раз, в мрачной комнате над окоченевшим трупом трудились два патологоанатома. Один — о, ужас! — пилил грудную клетку, раздвигал, извлекал, другой, скрестив руки на груди, наблюдал. Наконец тот, кто пилил, отсёк кусочек чего-то там и победоносно сунул под нос коллеге: «Ну?! И кто ставил под сомнение мой диагноз?». Коллега не успел ответить. В задних рядах студентов журфака раздался звон и грохот. Люба Богатько свалилась в обморок, зацепив при этом столик с медицинскими железяками. Её увели на воздух, а на нас наорали: «Вы чего тут выделываетесь?! Чувствительные какие! Идите на свои танцульки!» А мы-то, дуры, в читальном зале до утра сидели…

Была детская больница. Там нам показали синего червячка — недоношенного младенца: к жалким жилочкам на голове тянулись иглы капельниц. Детские болезни и беды нам на кафедре давали в теории, но в тот момент почему-то в голову ничего умного не шло. Дурацкие мысли были: кем он станет, этот синюшный человечек, если выживет? Что его ждёт в будущем: война или мир? По инерции оглянулась на нашу станичницу. Она беззвучно плакала. Много лет спустя я узнала, что Люба вырастила четверых детей — и все парни…

И наконец, был военный госпиталь. По профилю, так сказать. Пройдя несколько лет медицинской тирании, мы уже считали себя опытными медсёстрами. И зря. В госпитале мы столкнулись с теми, кого не убила, но покалечила война в Афганистане. Кого, какое Отечество они защищали там? Какой долг исполняли? Об этом стали говорить позже. Зачастую не считаясь с тем, что солдатские честь, совесть и отвага не зависят ни от какой «высокой» политики. Они или есть — или нет.

На этаже, где лежал офицерский состав, нам не понравилось. «Господа офицеры» прихватывали нас за полы халата, говорили туманными намёками, громко смеялись над теми из нас, кто краснел. На этаже, где лежали простые солдатики, было по-другому. Казалось, они и воспринимают нас как сестёр, сестричек. Одному из них я — под строгим присмотром настоящей медсестры — должна была сделать инъекцию в/м в пятую точку. Трясясь от страха, забыв о квадрантах, я бормотала ему какую-то чушь о риске воздушной эмболии. Отвернувшись к стенке, солдатик сердито сказал: «Слушай, делай уже свою эмболию быстрее и вали отсюда, а?»

На другом этаже в перевязочной мы увидели весёлого парня: сидя у белого столика, он полоскал что-то в тазике с жёлтой жидкостью. Жидкость оказалась фурацилином, а «что-то» — его рукой. Точнее, свежей культей. Увидев наши лица, он засмеялся: «Что, страшно? А еще докторицы!»… Он был голубоглазым, рыжеволосым, коренастым, этот солдатик. Очень симпатичным. И наверняка очень надёжным… Как Василий Тёркин. Как многие и многие.

…Почему по прошествии времени военный билет остался у меня? Не помню. Моё последнее «свидание» с вооружёнными силами состоялось, когда я вовсю готовилась маршировать в декретный отпуск. И тут пришла повестка из военкомата. Если память не изменяет, меня приглашали на военные сборы. Я собралась и пошла. В военкомате села у дверей кабинета с указанным в повестке номером, стала ждать. Проходящий по коридору статный военный, увидев меня с пузом, едва не шарахнулся в сторону. «Вы к кому?» Я приветливо помахала повесточкой. Он брезгливо вырвал её из моих рук, удалился в кабинет, вышел и молча вернул мне. Штамп, чья-то роспись… Списали подчистую. Ну и ладно. Я чувствовала: жизнь всегда приготовит нам запасной «фронт». Мало не покажется.