В деревню земледельцев Новокаишкуль потугами НЭПа затягивались учителя. Полагаю, за образование ратовали люди зажиточные, они и выписывали учителей, но те не задерживались. Так купеческий сын Янтимир в первом классе проучился несколько лет.

Наверное, учителям было скучно с деревенской шпаной. По этому поводу в нашей семье есть одно предание. Дело было так: в первый учебный день деревенские первоклашки получили задание — принести гвоздь и прибить к стене, чтоб получился крюк для фуфаек. Учитель принял работу, оглядел разношерстных учеников и со вздохом сказал: «Жя, балалар, укыгыз узегез». Что значит по-татарски: «Ладно, дети, дальше учитесь сами» — и поднялся на второй этаж избы, которую кто-то из селян щедро пожаловал под учебный класс и жилье для учителей. Вот же время было, никаких требований о выполнении образовательных стандартов.

На семейном совете охотливого до знаний мальчика решили отправить в деревню Чебургу, где была школа. Напрямую по болотам километров 50. Там случилось сразу два судьбоносных преобразования. Имя Янтимир школьной администрации показалось длинным и неуместным — усекли, и он стал просто Тимир. Потом первокласснику-переростку скостили два года, мол, невысок — в глаза не бросится.

Именно поэтому мы нынче отмечаем юбилей деда второй раз. Кстати, усеченным именем он был не очень доволен, но протестовал тактично, мол, всех братьев тогда можно было бы звать Тимирами, а их в роду с разными приставками было трое. Что уж говорить, всех единокровных он пережил, остановив ход своего времени на 91-м году.

Мне от деда достались часы с боем. Когда пришло время делить наследство, брат взял потертый фронтовой ремень, которым дед подвязывал штаны еще 65 лет после Победы. Такой настоящий, пропитанный мощной энергетикой борьбы и преодоления, славы, а потом долгими летами учительства и тихой пенсии. Целый талисман, который зарядило время.

А я позарилась на часы. Винтажные, раритетные — какие там еще эпитеты? Они висели на стене чулана, где хранилось аккуратно скрученное старье и стояла кровать с марлевым пологом. Чулан был оазисом моих деревенских каникул, там концентрировался лимит прохлады знойного лета, а полог был спасением от назойливых мух. В чуланьем оазисе можно было часами резаться в дурачка с погонами под пристальным взглядом Ильи Муромца со старого гобелена и молчаливых часов с боем. Ах да, забыла! Трогать часы было нельзя! Пращуры пугали тем, что они непременно свалятся со стены, если к их дверце или гирям потянутся детские руки. Удивительная особенность того времени — беречь ненужное.

Мама рассказывала, что часы и в свое время особым почетом не пользовались. Их завели как атрибут достатка, чтоб подчеркнуть статус. Более того, своим боем они причиняли неудобство, дед их всегда останавливал на ночь, а утром снова толкал маятник и подводил стрелки по своим командирским на коричневом кожаном ремне.

Итак, ровесники моей мамы оказались у меня. Теперь я могла вдоволь наковыряться в их недрах с шестеренками. Для завода пришлось изучить полтора десятка роликов на YouTube, поломать голову и собрать истлевшие цепи.

Теперь каждый май и август я достаю их из своего чулана и аккуратно вешаю на стену. Заводить всегда поручаю сыну. Гирю на цепи он тянет с особым удовольствием, вслушиваясь в музыку ритмичных щелчков, толкает маятник, медленно подводит стрелки на двенадцать, ровно и аккуратно закрывает дверцу «Маяка». Часы начинают свою трель перед боем и выдают торжественно-важную дюжину БОМ-БОМ. Дед, я забываю твой голос, но я слышу твое время.