Записала несколько историй детей войны. Мои собеседники — постояльцы Истошинского дома-интерната для престарелых и инвалидов.

Простой карандаш — как сокровище

— О военном времени мало что помню. Родился в 1937-м, в Чимкенте (Казахстан). Когда началась война, мне было всего четыре года. Отца в 41-м призвали на фронт. Осталась мама одна с нами, тремя детьми. Я самый старший, — медленно, подбирая каждое слово, рассказывает Виктор Павлович Гетманский. Чувствовалось: разговор даётся ему непросто.

Не каждый готов пустить в душу заезжего журналиста… Довериться можно хорошо знакомому, почти родному человеку. Беседовать с бабушками, дедушками мне помогала Ольга Рогова, культорганизатор в доме-интернате.

— Похоронку мы получили в первый же год войны. Мама работала в колхозе дояркой. Уходила чуть свет. Мы с сёстрами не обижались, понимали: так надо. Уж не знаю, где мама силы брала, чтобы всё успевать. Мы-то совсем маленькие. Чем помочь? Разве что не капризничать. Что ещё помню? Есть хотелось. Постоянно. Очень сильно. В школу за время войны всего три раза ходил, пока тепло было. Дождь, холод — всё, не дойти без обуви. Обуть нечего было. Как не было ни ручек, ни тетрадок. Писали на каких-то обрывках. Огрызок карандаша чуть ли не сокровищем считался.

Как бы то ни было, Виктор Павлович школу закончил. Получил среднее специальное образование. Стал мастером водоснабжения — устроился на водохранилище там же, в Чимкенте. Работал и шахтёром, уже до пенсии. Затем переехал в Тюменскую область. Так вышло, что почти пять лет назад попал в Истошинский дом-интернат.

— Нравится здесь. Друзья есть, — коротко замечает. Немногословный, но открытый человек, Виктор Павлович старается не пропускать ни мастер-классов, ни творческих посиделок. Если уж как-то проводить время, то с пользой!

На своей корове боронила

Анастасия Романовна Григоренко, или баба Настя, как все здесь её называют, посетителям всегда рада. Общительная, компанейская, она настроение не только себе, но и окружающим поднимет.

— Спрашивайте чего хотите, — взмахивает ладошкой в мою сторону. — Отвечу. Только не фотографируйте. Старая я. Мне уже 96 лет… У нас в роду много долгожителей.

Узнав, что собираю истории детей войны, готовлю материал к 9 Мая, сразу же затягивает песню, в глазах появляются озорные искорки:

— Этот День Победы… порохом пропа-а-а-ах… Платочек мне поправьте, — просит, оборвав песню на половине строки. — Готово? Ладно, фотографируйте так, чтобы красивенька вышла, — меняет гнев на милость. Вот уж точно, женщина в любом возрасте остаётся женщиной.

— Я в Голышманово родилась, в 1925 году, — сообщает факты своей биографии баба Настя. — В школу ходила. Только три класса закончила. В грамоту не лезла. Ни к чему это было. Расписаться где надо могу, а в молодости и письма женишку писала. Теперь-то всё, никому не пишу… Что ещё рассказать? Отец мой на заводе масло взбивал. А мама хлеб стряпала. Вкусный хлеб. За что всегда на почёте была.

— Военное время помните?

— Забудешь его, — вздыхает. — Тяжело тогда было. Всякую траву парили, чтобы живот не урчал. Во время войны взрослая была, 16 годков. На своей корове боронила. Пшеницу руками сеяла. С бабкой в поле работала. Сейчас её уж нет. Померла… Девять ртов в семье было — прокорми-ка! В войну я шибко не рисковала. Тихонькая была. Это сейчас — ух какая! Девчонкой бы столько смелости — милиционером бы стала.

— И после войны трудилась на совесть. Всякую работу выполняла: куда пошлют, что скажут — то и делала. В колхозе, в совхозе трудилась. Стряпала много — пекла, варила. В бане тоже работала. Уважали! Видать, хорошо работала. Потому мне пенсию и прибавили. Подарки дают, и от губернатора тоже вот, — добавляет важную деталь. — Как труженице тыла. А ещё я в молодости в клуб бегать любила и частушки петь. И сейчас люблю:

Я плясать-то не умею,
Просто так побегаю.
Гармонисту молодому
Уваженье сделаю.

Анастасия Романовна сначала лишь разбавляла наш неспешный разговор частушками, потом стала петь одну за другой. Я поняла: собеседницу теперь не остановить, пока она не исполнит весь свой репертуар. А знает баба Настя не меньше, по её признанию, ста частушек. Интервью вдруг превращается в сольный концерт. Неожиданный поворот.

— Ты потом газетку покажи, буду ждать. На себя хочу поглядеть, — улыбается на прощанье. — Если что неловко сказала, не серчай. И так ничего, немолодая ведь. Спасибо, что частушки мои послушали, узнали, какая я хулиганка.

…Мы с Ольгой Анатольевной шли по коридору дома-интерната, вслед всё неслись озорные частушки. Баба Настя ни разу не повторилась! Такая память да в таком возрасте…

Приказы не обсуждаются!

Иван Васильевич Карпов в прошлом военный. По характерной выправке видно, что за плечами не один год службы. В Томское артиллерийское училище он поступил сразу после школы. Почему именно туда?

— Направили, вот и поехал, — отвечает кратко, не пускаясь в долгие объяснения. — Многие в те годы мечтали попасть в военное училище.

Ему, мальчишке из глубинки — села Мелехино Бердюжского района, повезло.

— Интересная она, жизнь военного, — улыбается. — Но тяжёлая. Люди ко всему привыкают. Привык и я. Служил в Монголии. В Белоруссии.

— Когда служил в Белоруссии, наш полк гражданской обороны направили в Чернобыль, когда там авария случилась, — вспоминает. — Защиты — никакой. Противогазов, и тех не дали. Никто не спорил. Даже когда тебя отправляют в пекло, приказы не обсуждаются! Жителей эвакуировали. Конечно, все волновались. Понимали: военные пришли — значит, всё очень серьёзно. Люди нас хорошо принимали. Ценили то, что мы делали. Работали не жалея себя. Это и дало о себе знать. Однажды у меня отказали ноги. Направили в госпиталь, в Белоруссию. Уже после — в отставку, в звании майора. Если бы не госпиталь, давно бы концы отдал. К счастью, в Чернобыле лучевой болезни не подхватил, но здоровье подорвал.

— Годы войны помните? — переводим разговор к заданной теме.

— Маленький я совсем был тогда. Родился 31 августа 1940 года. Одно из самых сильных детских воспоминаний — голод. Затирухи ели всякие. Мама кисели варила. Самый вкусный, сытный — овсяный. Работала мама в колхозе «Заветы Ильича». Колхоз есть колхоз. Дел там всегда было много. Мужики на фронте. Женщинам приходилось выполнять всю работу. Дрова заготавливали уже зимой. Сырыми. Если на ферме умирали телёнок или корова, делили. Несли домой. Мясо же… В нашем районе в то время волков много было. Нападали на скотину. Видимо, в лесу тоже голодно было. Вот и всё, что на память приходит про то время.

…Закончив службу, он вернулся в родное Мелехино. Душа рвалась в те места, где прошло детство. Последние лет семь живёт в доме-интернате. Годы бегут, вздыхает, только и успевай отсчитывать.

— Мой отец погиб на войне. 9 Мая для меня, как и для многих, праздник со слезами на глазах. Праздник, которого очень жду. Снова надену китель с медалями. Они в основном памятные. Раз наградили — значит, заслужил.

Особое притяжение

— Нас у мамы было пятеро. Большая семья. Теперь осталась только я, — рассказывает Любовь Степановна Новоселова.

Родилась она в 1935-м, в Гагариной Бердюжского района. Жить и работать Любови Степановне пришлось в разных городах страны, но, выйдя на пенсию, она вернулась в родные края. Особое у них притяжение.

— В школу я поздно пошла. Когда в детский дом определили, в Новосибирске. В этот город уехала вместе с дядей. Отпросил он у мамы: «Клавдея, отдай Любу. У нас десять детей, присматривать некому». Мама и отпустила, чтобы помогала брату с детьми водиться какое-то время. Потом, так получилось, попала в детский дом. Сейчас точно и не расскажу почему. Не помню…

Наша память — удивительная штука. Что-то старательно стирает, словно ластиком, или прячет, заботливо укрывая события одеялом, где-то смешивает разновременные слои, порой и вовсе подкидывает бусины из чужих ожерелий. И какой частью усвоенной информации можно воспользоваться прямо сейчас, порой кажется, решаешь совсем не ты.

— В детском доме хорошо было. Кормили нас, вновь прибывших, пять раз в день. С голодухи-то. Чаще, чем остальных. Но поменьше порции давали. В детском доме и учиться начала, лет в 11. В деревне когда жила, в школу не в чем было ходить. Ни одежды, ни обувки, — продолжает. — Отец на фронте с год всего побыл. И убили его. Большой семье да без отца трудно выживать. Как могли держались. В огороде картошку садили, по осени копали да ели. Ничего другого не было. Трава ещё — лебеда, крапива. Её запаривали: кипятку нальёшь — и в печку. Сейчас бы и не глянула на такую еду. А тогда деваться некуда было. Летом, осенью было проще выживать. Медунки, саранки, шилышки ели. Ягоды всякие. Коровка у нас была. По ведру за один удой давала. Сено для неё косили. С мамой ходили, где серпом, где руками траву рвали.

В её жизни были и горести, и радости. Есть что вспомнить, о чём рассказать. В молодости токарем на заводе работала. В хоре пела.

— Жаль, — вздыхает, — родных уж нет. Теперь живу в интернате. Ладно, что здесь заскучать не дают…