Отметины детства

В прошлом году режиссёру Вере Фёдоровой, задумавшей снять документальный фильм о жизни и творчестве Захарова, пришлось уговаривать Михаила Ивановича, чтобы он вместе со съёмочной группой съездил на свою малую родину — в Уватский район. В конце концов он согласился и…

— Такую печаль получил! Места родные не узнал, — признаётся сейчас. — Смотрел и понимал: это всё уже не моё. На месте Шандора, где родился, теперь лес шумит. А где Берёзовка стояла, в которой я рос, четыре развалившиеся халупы догнивают. Вся моя деревенская жизнь осталась в прошлом…

Но (!) она осталась и в цепкой памяти художника. Та жизнь с традиционным крестьянским укладом, крутонравная, прочная в своих основах и простая по своему устройству, продолжается в его творчестве — оживает в живописных полотнах и графике, обретает голос в рассказах, раскрывая читателям красоту сибирской природы, особенности деревенских порядков и характеры сибиряков.

Своих прадедов Михаил Захаров не застал. А повадки дедов описал в книге. Дмитрий Михайлович по отцовой линии запомнился ему как воплощение домостроя. Перед ним трепетали все: и взрослые сыновья, и маленькие внуки.

— Заиграешься, бежишь мимо него, он — хоп — за ухо схватит, подтащит к себе: «Как тебя зовут-то?» «Миша», — отвечаю. Он по лбу мне щёлк: «Ну, беги, Михалко». Внуков-то много было. Всех старику по именам не упомнить. В нашем огромном доме жили дед с бабкой, да ещё три семьи: наша и двух отцовых братьев.

Второй дед — Фёдор Васильевич нрав тоже имел не сахарный. На память от него осталась на лбу Михаила Ивановича вмятинка. А дело было так. Подговорили как-то шестилетнего Мишу друзья-товарищи у деда Фёдора черёмуху потрясти. Больно сладкие и крупные ягоды на ней урождались. Не устоять.

— Деду за восемьдесят было, плохо уже соображал, — говорит Захаров. — Увидел в окно, что черёмуха ходуном ходит. Схватил ружьё, выскочил да как пальнул в крону. Мне в лоб дробина и прилетела. Мы с черёмухи повалились, как воробьи. Убежали за огород. Там начали выть. Повыли-повыли да домой вернулись. Отец, узнав об этом, забрал у деда ружьё и сломал о забор.

Чёрная икра — поперёк горла

Берёзовка считалась большой деревней. Хотя было в ней всего дворов тридцать. Однако строились тогда с размахом. Каждое хозяйство — целое имение, где под одной крышей стояли и дом, и амбары, и хлев, и другие разные постройки. Дом у Захаровых громадный был, пятистенный. В одной половине три комнаты, в другой — четыре. Дети летом на сеновале спали, зимой — вповалку на полу да на полатях. Всем хватало места. А рядом река, дарующая рыбу, лес, полный дичи, грибов и ягод. Лучшее место для жизни!

— Деревня стояла на излучине рек Туртас и Выя, — повествует Михаил Иванович. — Рыбы всякой было. Мужики на рыбалку выезжали с неводом. Цепляли за собой маленькую лодочку-осиновку специально под улов. Когда возвращались, осиновка была полнёхонька! Там и чебак, и окунь, и карась, и щука. Набегали деревенские. Кто с ведром, кто с тазиком. Одинокая старуха с чашкой придёт, молодые пары — с мешками. Всё расхватывали. Рыба посолиднее ловилась на Иртыше. За четыре километра от нас. Зимой мы с отцом ставили там фитили. Вытащишь их, а там полным-полно стерляди. Наберём два полных мешка под завязку и тащим в гору. А берег крутой! Где и на четвереньках ползём. Складывали улов в амбар на сваях. Там у одной стены была целая поленница из стерляди, пересыпанной снегом! Как брёвна рыбины лежали.

Современному сибиряку такую роскошь сейчас и представить сложно. А уж то, что детей в Берёзовке силком за­ставляли есть чёрную икру, вообще уму-разуму не поддаётся. Им этот ныне дорогущий деликатес в горло не лез! Слушаешь такое и плакать хочется…

— Ешьте, говорила мама, здоровыми будете. Мы кривимся, но едим. Сколько в рот залезет, проглотили и бежать, — рассказывает Захаров.

Сейчас-то, может, он и поел бы икорки, да цены аппетит перебивают. Забавно, что берёзовские мужики больше стерляди любили щуку. Зимой «расколотку» делали. Наш рассказчик делится детскими наблюдениями:

— Мороженую рыбину положат на доску, расколошматят на кусочки обухом топора, потом высыплют это крошево в большую тарелку, посолят, немного уксуса нальют — и под водочку. Ведро выпьют — не опьянеют!

Добытчики

А детям, конечно, больше всего хотелось сладостей. Но где их возьмёшь? Ближайший магазин в Увате — за 10 километров от дома. Деревенские выбирались туда только за солью, сахаром, спичками да махоркой. Поэтому местные ребятишки по сторонам смотрели зорко. Вдруг где-то что-то перепадёт? И перепадало…

Одно время, в середине 1950-х, через Берёзовку гнали на лесопункты «вербовщину» из тюрем. Во главе и позади процессии ехала конная милиция, а посерёдке брели уголовники в хлипкой одежонке. Замыкали живописную колонну обозы с продуктами. Десятки подвод! Берёзовские жители этим гостям, разумеется, были не рады.

— К деревне-то они подходили аккурат, когда вечерело. Милиционеры стучались во все дома. Им надо было подконвойных расквартировать. А деревенские сразу двери на клюшки закрывали, — вспоминает Михаил Иванович. — Помню, милицейский начальник из пистолета в воздух стрелял, орал: «Открывайте, кулацкое отродье!» Что было делать? Открывали… А утром просыпались — у отца шапка пропала, у деда — валенки. И попробуй в толпе определи, кто что украл?

Дети Берёзовки во время этих визитов не дремали. Дождавшись, когда всех уголовников растолкают по домам, а мужики разойдутся, они бежали к подводам, укрытым брезентом и затянутым верёвками.

— Руку-то под брезент засунешь, нащупаешь — банка! Хорошо, если сгущёнка, — смеётся Захаров. — А колбаса попадётся — вообще счастье! Там целые связки были. Одну вытаскиваешь, за ней другая тянется. Скорей это добро под фуфайку и в баню. Там натрескаемся этой колбасы, сгущёнкой заедим. Дома унюхают, что от нас колбасным духом несёт, и отлупят. Мы на полати попрячемся. Повоем, но зато сытые. А колбаса-то какая была в то время — натуральная, вкуснейшая! Не то что сейчас.

А недели через две на тех же подводах через Берёзовку мертвецов везли. Зарезанных, задушенных, зарубленных своими же собратьями уголовничков… Это продолжалось лет пять. Потом лес по берегам вырубили, а в глубину тайги никто лезть не пожелал.

За знаниями в сопровождении волков

Михаил Иванович с улыбкой утверждает, что берёзовские жители с медведями дружно жили. Правда, и охотились на них. В те времена были в уватских местах охотники-профессионалы, которые специально на медведей ходили с собаками, натасканными на этого зверя. Шкуры медвежьи сдавали в госпромхоз. А мясо ели. И Михаил Захаров медвежатину пробовал. Уверяет, что ничего вкуснее не едал…

Помимо медведей в окрест­ных лесах водилось много волков. И были эти серые хищники весьма назойливыми. Ежедневно по пути в школу они сопровождали «мучеников науки» из Шандора и Берёзовки. Топать им надо было в Ивановку — пять километров по бездорожью.

— Взрослые вооружали нас палками с намотанной на них берестой, — поясняет Михаил Иванович. — Идём мы, а волки за нами. Чуть только начнут приближаться, поджигаем факела. Волки отступают. К Ивановке подходим, а там уже навстречу бегут знакомые собаки. Волков мы, конечно, боялись. Но знания надо было как-то получать.

Знания в сельской школе давали не ахти какие. В послевоенное время в преподаватели сюда нанимались те, у кого хотя бы «мало-мало грамотёшка была». Со смехом Михаил Иванович вспоминает уроки труда, на которых их немного обучали столярному делу. У самого преподавателя к этому делу душа, видать, не очень-то лежала. Был он натурой творческой. Любил играть на балалайке. А потому крепил он на школьную доску репродукцию Шишкина и Савицкого «Утро в сосновом лесу» и за­ставлял школяров срисовывать. Сам же на балалайке тренькал. Захарову такие занятия нравились. Он с малых лет что-то «черкал» на листочках.

Зов искусства

А вот чем «черкал» — отдельная история. В глухой деревне достать краски и карандаши было невозможно. Но начинающий рисовальщик переписывался с настоящим художником из Москвы. Вы спросите, как деревенский мальчишка мог вести переписку с человеком из столицы? А ему просто повезло! Отец, профессиональный охотник, свёл знакомство с учёными-орнитологами из МГУ, которые вели научные исследования на Уватской земле. В такую экспедицию как-то раз затесался художник-анималист Алексей Комаров. «Художества» юного Михаила его заинтересовали, и он с удовольствием помогал ему потом, чем мог, отправляя столичные посылочки.

Художника в себе Захаров почувствовал довольно рано. Его рука сама тянулась к карандашу и бумаге. Впрочем, в нежном возрасте почти все дети рисовать любят. Но не каждый из них художником становится. С этим надо родиться, уверен Михаил Иванович.

— Это зовёт, — объясняет он.

Думал ли Захаров о том, чтобы поступить куда-то? А куда, удивляется, в лесу поступишь? После школы в армию пошёл. Три года служил в Новосибирске в роте охраны штаба СИБВО.

Заметим, между прочим, что к тому времени у выпускника сельской школы была не только папка с рисунками, но и кое-какие зарисовки в прозе. Уже тогда он чувствовал, что зовёт его не только изобразительное искусство. И тут ему снова повезло. В Берёзовку из Новосибирска приехала лесоустроительная экспедиция во главе с Виктором Вихаревым, знакомым (вот это да!) с писателем Георгием Федосеевым, книгами которого в детстве зачитывался Михаил. Незадолго перед уходом в армию Захаров устроился в экспедицию подзаработать. В тайге просеки рубил, с интересным человеком Вихаревым общался. И когда попал на службу в Новосибирск, написал ему письмо.

— Он обрадовался. Позвал в гости, — говорит Михаил Иванович. — Я пришёл, а там Федосеев! Показал я ему свои заметочки. И он сказал: «Тебе писать надо. Обязательно!» В общем, благословил на литературный труд.

Вернувшись из армии, Михаил Захаров увидел опустевшую деревню. Страна шла курсом на укрупнение хозяйств. Малые поселения упразднялись, и народ разъезжался кто куда. Михаил Иванович принял решение уехать в Тюмень.

В машине времени

Здесь он не раздумывая направился в художественный фонд. Посмотрев, чем местные художники занимаются, понял, что и сам запросто так сможет.

Место было. Захарова приняли. Правда, копейки платили. Но зато между заказами у него было время на личное творчество. А ещё «для общения» посещал он художественную школу, куда принимали и взрослых учеников. Там Михаилу Ивановичу в очередной раз повезло, он познакомился и подружился с замечательным художником Юрием Рыбьяковым.

Родня не переставала удивляться, откуда у деревенского парня такая привязанность к «художествам»? Вечно что-то рисует, вечно что-то читает. А сестра, с большим недоверием относившаяся к его трудовой деятельности в художественном фонде, постоянно проявляла беспокойство: «Миша, ты бы хоть на какую-то работу устроился…» Странным и не достойным мужика казалось ей его занятие.

— Она думала, что я никчёмный человек, — посмеивается Захаров.

После большого «столичного» Новосибирска он довольно легко адаптировался в провинциальной тогда Тюмени. Не глухой угол, конечно, но и не шибко суетливый. Можно было привыкнуть. Однако потом Захарова снова потянуло в деревню. В 1970-е годы он купил дом в Ерёмино, недалеко от Тюмени. Уезжал на природу за материалом. Деревенские жители Михаила Ивановича уважали. Удивительно, но они-то как раз понимали, что он фигура значительная: «Это надо же — рисовать умеет!»

Но когда и в Ерёмино пришла новая жизнь, разрушая старый уклад на глазах художника, Захаров перестал туда ездить. Правда, через несколько лет вновь наведался и понял: возвращаться в прошлое не надо. Всё было в запустении. Один приятель умер, другой — тоже. А в памяти его они оставались живыми.

В памяти, в этой универсальной машине времени, всё живо! Стоит только художнику Захарову взять в руки кисть, а писателю Захарову — его любимый простой карандаш, и открывается окно в «лучшее место для жизни», где и река, дарующая рыбу, и лес, полный дичи, и родные до щемящей тоски в сердце деревенские жители.

— Ни в живописи, ни в литературе я не преследовал никаких амбиций, кроме одной — показать, что мир может быть таким, каким я его вижу, — уверяет Михаил Иванович. — И очень рад тому, что пусть немногих моих зрителей и читателей я могу согреть своим творчеством и показать им свой Уват и свой Иртыш.

Кое-что о свойствах весов в литературе

10 лет назад Михаил Захаров говорил нам, что в его возрасте строить планы на завтрашний день — это наглость. Между тем, ему было-то всего 70 лет…

— Я и сейчас их не строю. Живу одним днём, — усмехается он. — Зачем что-то загадывать? Кто знает, что там дальше? Сегодня жив, а завтра на тот свет попал.

— А есть он, тот свет, как думаете? — уточняем.

— Обязательно. Я верующий. Кто там над нами, не знаю. Но определённо есть какие-то силы. Дидро, кажется, говорил: «Крылом бабочки можно убить любого безбожника». Кто-то же создал такую красоту? И крыло бабочки, и всё разнообразие нашего мира. Разве могло это случайно родиться? В каждом проявлении природы чувствуется рука творца. А добро и зло в этом мире разве случайны?

— По-вашему, чего больше в жизни — добра или зла?

— В настоящее время зла. Оно, к сожалению, сильнее. Да и люди податливы на зло. Добрым человеком оставаться сложно. Зло и помнится дольше. А добро быстро забывается.

— Михаил Иванович, прошлый год у вас выдался насыщенным и персональными выставками, и участием в съёмках документального фильма. А к концу года вышла долгожданная книга…

— Вот тому, что эта книжечка вышла, я больше всего рад. В ней к старым вещам прибавились новые рассказы. А то валяются на бумажках там да сям. Стал искать и половины не нашёл… Эта книжка, наверное, лучшее, что я сделал. Как-то читал воспоминания Константина Паустовского (это один из моих любимых писателей), где он признавался, что его рассказы «Мещёрская сторона», пожалуй, лучшая вещь. А писал он её в баньке, которую снимал у какой-то старушки. Писал между делом, отдыхая от серьёзных крупных трудов, таких как «Золотая роза» и «Кара-Бугаз». А спустя годы понял, главное из того, что написал, как раз «Мещёрская сторона». Остальное можно перечеркнуть.

— Всё же очень жаль, что вы так легкомысленно относитесь к этим «бумажкам». Хотелось бы больше новых рассказов…

— А зачем? Вон Толстой написал громадный роман «Война и мир», я 10 раз брался за него, но так и не смог прочитать. За Достоевского сколько принимался! В конце концов понял, что это совершенно не моё. А вот «Мещёрскую сторону» перечитываю. И каждый раз поражаюсь: как же здорово написано! Прочитаю, книжку на грудь положу, мне хорошо. А Федот Сучков — вечный диссидент?! Написал одну крохотную новеллку «Печаль моя светла». Для меня она стала настольной. Какая прелесть в ней заключена! А теперь посмотрите: с одной стороны, «Война и мир», с другой — эта кроха. Что сильнее проникает в душу? Тут весы не срабатывают. Кроха перевешивает всю толстовскую философию. С годами я пришёл к выводу, что умение читать — это тоже дар божий. Всяк читает, но не всяк включает чувства и душу. И мне кажется, что настоящий читатель должен быть хоть немножко да пишущим человеком, чтобы ценить слово и его незаменимость в тексте.

— На презентации своей новой книги вы признались, что не прочь вступить в Союз писателей…

— Если возьмут, так пойду… В принципе членский билет что даёт? Ничего… Как и кличка «заслуженный»… Предысторию появления этих кличек знаете? Луначарский предложил Сталину отличный способ приручить художников — этот «отпетый» народ, прельстив их званиями и государственными наградами. А к этим званиям и наградам полагались ещё автомобили, дачи, квартиры. Очень действенным способ оказался. Прирученные художники восхваляли режим. А потом пришёл Ельцин и убрал все льготы. Остались только клички. Сейчас всем руководит зависть. Один получил звание, другой из зависти тоже начинает к нему рваться.

— В творческих кругах всегда есть зависть. Существует даже такое мнение, что зависть помогает человеку стремиться к личным высотам…

— Ерунда! Зависть — самый страшный порок человека. Она тащит за собой и мелкие пакости, и предательства, и даже убийства.

— А белая зависть?

— Как она может быть белой? Человек либо завидует успехам другого, либо радуется, восхищается. Могу ли я сказать, что завидую Сучкову или Паустовскому? Вряд ли… Но могу точно сказать, мне от написанного ими очень хорошо. И я благодарен им за это. А зависть, чему бы ты ни завидовал, разрушает. Ничего с помощью зависти не добьёшься. Просто будешь худо спать…