О лихих годах её плена десятикласснице, уроженке города Сургута, рассказала, в свою очередь, её бабушка Анна Васильевна Шпанова, которая ныне проживает в селе Исетском. А её мама, Галина Александровна Вечерская, подростком попала в плен. Воспоминания о том времени перешли потомкам. И звучат от первого лица — юной белоруски Гали.

«Лаби» — значит «хорошо»

…Квадраты солнечного света на теплом деревянном полу, кусочек ясного неба за оконным стеклом, петушиный крик, слышный за три двора, говор под окнами, скрип половиц, бульканье варящихся щей, ребячьи крики, шелест листьев березы во дворе…

Ба-бах, ба-бах, ба-бах… Это поезд? Почему я в поезде?

Парное молоко в глиняном кувшине, ласковое дуновение ветра, чей-то веселый оклик, щебетание птиц, мокрая после ночного дождя пыль на дороге, облупившаяся краска забора, школьный учебник, лежащий на широкой лавке возле стола, довольно мурчащая кошка, мама хлопочет во дворе…

Ба-бах, ба-бах, ба-бах… Мама? Ты здесь?

Синие глаза мальчишки из соседнего дома, болтовня подруг, журчание речки, палящее солнце, яркий свет… Разве бывает так солнечно? Один этот свет в глазах — то белый, то красный — пульсирует, доводит до тошноты…

— Галя! Галя, просыпайся! Поговори со мной, Галя! Скажи мне что-нибудь!

Мама в тревоге склоняется надо мной. Так и есть, грохочет поезд. Цветные круги все плывут перед глазами, я то и дело проваливаюсь в удушающую пустоту, иногда наполняющуюся беспорядочными картинками.

— Дай мне воды, мам! — тихонько прошу я, снова открывая глаза.

Мама косится в сторону и упирается взглядом в тощего вооруженного немца, посапывающего на матрасе в углу вагона. Нас везут куда-то, будто скот, прочь от родного дома, мы сидим на холодном, грязном полу.

— Эй! Эй! — робко тянется к немцу мама. — Дайте воды!

Он приоткрывает один глаз.

— Вас? Вассер?

— Воды ребенку, ирод! Воды! — мама злится, едва не плачет.

Немец вдруг проворно вскакивает, в два прыжка оказывается рядом с мамой и едва не тычет ей в лицо своим острым носом.

— Ваш страна полон множество водоем! Пусть твой прекрасный страна тебе помочь. Где твой страна? А? Где сейчас твой замечательный страна, почему он тебе не помочь?

Немец начинает хохотать. Мама брезгливо отворачивается от него к окну.

— Правильно. Смотри в окно на свой страна. Больше ты её не видеть.

Немец зевает и ложится обратно на свой матрас.

У мамы по щекам бегут слезы. Я слышу, как ее дрожащие пальцы тихонько скребут обледеневшее оконное стекло. Я не понимаю, сколько времени прошло: десять минут, час или целых полдня, но мама вдруг толкает меня в плечо, приводя в чувство, и протягивает руки, сложенные пригоршней. Я вижу в них мутноватую воду, пью, и огонь в груди будто ненадолго затихает.

* * *

Наш железнодорожный состав был разгромлен по дороге через Латвию.

Мы сидим в деревянном бараке, как тряпичные куклы, заброшенные на дно ящика. Не разговариваем, не шевелимся, не встаем. Сидим и смотрим на чужих людей, перебрасывающихся словами на незнакомом языке. Вокруг нас много соотечественников — и вполовину не так много, как было в начале пути, но всё ещё достаточно, чтобы заселить целый небольшой поселок, и все они такие же безвольные, безжизненные, с бледными лицами и в грязной, местами продранной одежде. Иногда кого-то из них поднимают с пола и выталкивают на улицу.

— Только мы с тобой остались, — шепчет неожиданно мама, едва разлепив ссохшиеся губы.

— Еще сестренка, — тихо возражаю я. Мама носит ребенка. Мне очень хочется, чтобы это была девочка.

— Не знаю, — после небольшой паузы говорит мама. — Может быть, она уже мертвая.

Мы обе затихаем.

К нам подходит тот самый немец из вагона.

— Встать, встать! — нервно покрикивает он. — Выходить!

Мы знаем, что это значит. Никому не нужна больная девчонка, едва стоящая на ногах. Никого не интересует женщина, несущая бремя и бросившая последние силы на то, чтобы остаться с дочерью и не дать ей погибнуть. И дальше нас вряд ли повезут. Слишком уж велик шанс, что мы не перенесем дороги. Я стараюсь представить себе дом. Я хочу, чтобы моей последней мыслью была мысль о доме.

— Отдай мне! Ты все равно убьешь, отдай мне! — слышится вдруг высокий женский голос.

— А, забирай, думме фрау! — машет рукой немец. Мы видим перед собой невысокую женщину с огромными серыми глазами и наконец-то слышим русскую речь, хоть и с тягучим прибалтийским акцентом.

— Сколько тебе лет? — спрашивает она меня.

— Тринадцать.

— Лаби, лаби! — лопочет она по-латышски. — Моя племянница была всего на год младше тебя. — Женщина вдруг становится задумчивой. — Она умерла от воспаления легких.

— Я тоже скоро умру от воспаления легких, — вполголоса говорю я. Я чувствую на себе острый мамин взгляд. Молчи, молчи! Не возьмет!

— Идем, — коротко говорит женщина, разворачивается и направляется вперед. Мы следуем за ней.

* * *

Добрая хозяйка вылечила меня. Я помогала ей чем могла, ее дети называли меня «аукле» — няней. Хозяйка много работала и проводила дома совсем мало времени. Иногда я смотрела в её большие и печальные глаза, слушала её рассеянное «лаби, лаби» — это значит «хорошо» — и понимала, что и ей самой, и ее маленьким, юрким детям, и мне, и маме, трудящейся пряхой у соседки, станет по-настоящему хорошо, только когда закончится война.

Вскоре мама родила Женю. Не сестру, как я хотела, а брата, но я была на седьмом небе от счастья. Я очень привязалась к хозяйке и искренне любила ее детей, но я никогда не забывала, что мама — мой единственный родной человек в чужой стране. Теперь таких людей было двое.

Прошел год с нашего прибытия. Латвию освободили.

Хозяйка с соседкой пьют чай в кухне. Я люблю, когда она приходит и приводит моих маму с братом. Женщины говорят о чем-то своем, а мы — о своем. Но в этот раз нас вдруг позвали в кухню и посадили за стол.

— Вы можете идти к себе домой. В свою Белоруссию, — без всяких предисловий объявляет хозяйка. Соседка медленно кивает.

Я вдруг разражаюсь слезами.

— Не надо, тетенька! Пропадем! Как есть пропадем! У нас дитенок маленький!

Мама отвешивает мне легкий подзатыльник.

— Мы дойдем. До вражеской стороны не доехали, а до родного дома как не добраться?!

Мама молчит несколько секунд, прикладывает руку к груди и низко кланяется соседке, а она подрывается и обнимает ее.

* * *

Латышка дала нам корову.

— Как это вы? Как это вы? У вас у самой деточки, куда это вы! — растерялась мама.

— У меня две коровы, — просто говорит хозяйка.

Мы отправляемся в путь.

Мы пешком идем до родной страны, и, когда мы достигаем её, я невольно вспоминаю насмешливые слова немца из поезда — и снова плачу, теперь уже от радости.

Латышская корова проживет с нами не один год: она поможет выкормить Женю, а потом и заново вспахать израненные поля, перетоптанные вражескими сапогами.

Я не знаю еще, что победа наступит меньше чем через два года, что вернутся отец и дед. Я еще не думаю о том, что и наши родные солдаты, и я, и мама, и сердобольные хозяйка с соседкой — все мы надеемся, боремся, цепляемся за жизнь в страшные годы ради того, чтобы маленькие латышата, наш Женька и тысячи других малышей никогда, никогда больше не узнали, что такое война.

Солнышко глаза слепит, и так весело отчего-то становится, что хочется петь.

Немного фамильной истории

Прабабушка Софьи, Галина Александровна Вечерская, родилась в 1929 году в Белоруссии, Витебская область, деревня Тесны (деревни давно нет). Когда началась война, ей было 12 лет, она окончила 4 учебных класса. За отличную учебу была награждена портретом Ворошилова. Потом война. Осенью 1942 года была увезена в плен вместе с матерью. Причем забирали только молодежь, мать Галины — Ядвига Гриневич — сапоги целовала немцу, чтобы ее, беременную, затолкали в машину вместе с дочкой.

Разбомбили состав в Латвии. Далее все так, как в рассказе. Вернулись домой после освобождения Белоруссии в конце лета 1943 года. Началась мирная жизнь. Деревни не было, жили в землянке вместе с коровой. Вернулся израненный отец, который вскоре умер. Было не до учебы, надо было работать, поднимать хозяйство. С 14 лет Галина работала в одном и том же месте — совхозе «Россонский», о чем в трудовой книжке сделана одна запись. Как все люди той поры, всю жизнь работала, руки не знали покоя. Ушла из жизни в 2006 году в возрасте 77 лет. В семье свято чтят ее память.

…Свое сочинение Софья Павлова, неоднократная победительница творческих конкурсов школы и города, ученица 10-го класса 27-й сургутской школы, подала на городской конкурс «Мой дед — Герой», посвященный победе советского народа в ВОВ. Его итоги пока неизвестны.