Отчий край

Мои родные места в Закарпатье, в селе Камянском. У нашего дома к небу тянулся огромный грецкий орех. Вдоль дороги росли фруктовые деревья. А по склонам — виноградники. На исходе советских времён всё это уничтожили. Раньше фрукты шли на вина, уксус, а потом даже сок перестали делать. Сады снесли бульдозерами. Яблоки скормили коровам! Пусто теперь. А ведь земля-то родючая! До 1944 года Закарпатье заграницей было. Сначала входило в состав Австро-Венгерской империи. Потом — Чехословакии. Старожилы уверяли, что при мадьярах порядок был. Но дедушка рассказывал: если не поклонишься в пояс жандарму, нагайкой перетянет. Габсбурги славян не любили. А вот при первом чешском президенте Томаше Масарике, родители вспоминали, хорошо жилось. Говорили у нас на русинском языке. Что за язык? Прародительский. На нём разговаривали наши предки-славяне. Когда приезжаю в Закарпатье, перехожу на родную речь. Причём пользуюсь такими оборотами, которые там уже забыты.

Нежный возраст

Ещё до школы научился царапать на бумаге карандашом. Рисовал рождественские сюжеты: ясельки, Иосифа, Марию, Христа. Рождество было любимым праздником! Колядовали дети, взрослые, старики. Это был настоящий народный театр! Моим первым зрителем и критиком стал дед Илья Михайлович Онисько. Помню, взялся я рисовать храм. Получалось косо-криво. Как сделать строение симметричным, подсказал дед. В школе я учился на «отлично». И до шестого класса держал марку. Отец говорил: «Мой сын будет министром». Не знаю, какое министерство он мне прочил? Иногда со своими рисунками я прятался от бати в кукурузе, поскольку он в искусстве ничего не понимал. Долбил: «Дети должны иметь дело! Нет дела — выкопай яму, потом закопай». Такая у него, начальника железнодорожной станции, философия была.

Корневая система

Дом Ильи Михайловича в селе считался зажиточным. Дед был мастером по лозоплетению. Покрывал крыши соломой, ладил с садовыми культурами, держал виноградник. Приходилось пахать крепко. Даже мама девчонкой ходила на пашне с волами. А вот деда по отцу я не помню. Его звали, как всех нас, Михаил Михайлович Гардубей. Традиция была: первенцу давали имя отца. Откуда взялись Гардубеи? Есть такое село Пистрялово, где их пруд пруди. Как-то назвал свою фамилию. Меня переспросили: «Из Пистрялово, что ли? Там полно этих бандитов Гардубеев!» Откуда такая слава? Известно, что дед в молодости крепко поколотил кого-то и от греха драпанул в Америку. Работал в штате Теннесси на шахте. Там нашёл бабу Розу. Через какое-то время они вернулись в Закарпатье. Обосновались в селе Камянском. Деда здесь уважали, считали справедливым. Даже головой избрали, после того как он свои доллары на убранство нового храма потратил. Когда он умер, баба Роза осталась одна с кучей ребятишек. Прокормиться было трудно. И мой отец, будучи ещё совсем пацаном, занялся контрабандой. Возил табак. Однажды принёс матери мешок денег! Сказал: «Потрать с умом!» А она в подушку припрятала. Пришла советская власть, деньги превратились в бумажки.

Характер

После 8-го класса я собрался в Ужгородское художественное училище. Чтобы поступить туда, мне пришлось проявить упорство. Документы в школе не хотели отдавать. Вызвали отца, начали увещевать, мол, сын учится хорошо, а эти художники — все пьяницы… Но меня уже драть не будешь — паспорт есть. Батя рукой махнул. Не знаю, какая звезда светила мне? Желающих поступить на монументальное отделение было много. Но я как-то исхитрился, экзамены сдал. И прошёл!

Преподавали нам практикующие художники: Вильгельм Берец, Виктор Медвецкий, Павел Балла, Иван Манайло. Уникальные люди! Они водили нас на все выставки. Натаскивали не по учебникам. К каждому подходили индивидуально. Как-то на занятие по живописи Эдита Фёдоровна Медвецкая принесла «Подсолнухи» Ван Гога. И рядом выставила такой же живой натюрморт. «Запросто намалюю», — решил я. Но, когда взялся, оказалось не так-то просто. А Елена Михайловна Чернего как преподавала историю искусств! Если ученик не знал материала, она плакала горючими слезами. Попробуй-ка не выучи! Сначала мне было тяжело. Думал: лучше бы на механизатора поступил! Но сельская психология — интересная штука. Бросить обучение и вернуться домой? Позор на всю округу! Я взял мозги в тиски, и на третьем курсе на мои работы уже другие студенты приходили смотреть. Мы не оставляли этюдники в мастерской. Вдруг вечером взбредёт в голову закат малевать? На занятиях однокурсник выставит шикарный пейзаж, и все прилипнут к нему. А ты уже думаешь: «Ну, подожди, завтра я тебе покажу!»

А теперь я сам преподаю — в Тюменской академии культуры, искусств и социальных технологий на кафедре средового и графического дизайна. Прихожу, ребята стоят за мольбертами, и мы начинаем творить. Тепло на душе становится.

Старина

Я полюбил Тюмень за старые деревянные домики. За их наличники, ставенки, дымники, карнизы с металлической просечкой. Ходил на Городище, рисовал. Какая там была красота! Соловьи пели! Через пять лет пришёл: там дом сгорел, здесь — снесли. Люди мечтали получить благоустроенные квадратные метры… И я продолжил писать, чтобы сохранить на холсте то, что ещё осталось. Потом за серию работ «Старый город» получил диплом Российской академии художеств.

В Тюмени живу с 1968 года. А впервые приехал сюда в 1967-м со стройотрядом. Огляделся, понял, что художнику-монументалисту здесь есть где развернуться. Город строится. А вот по части личного творчества… В правлении Тюменского отделения Союза художников РСФСР мои работы посмотрели и фыркнули: «Приехал тут абстракционист!» Приняли на работу в Художественный фонд не сразу, только «по звонку» из областного управления культуры.

Критика и реклама

Долго не мог понять, что такое соцреализм? Потом разобрался: это не то, что придумал Горький, и не то, что ты видишь вокруг себя. Это то, что нужно отделу пропаганды обкома партии. С тех пор я научился держать фигу в кармане. В советские годы делал, что от меня требовали. Что не требовали, делал тоже. Но не демонстрировал. До поры… А в 1986 году на выставке, посвящённой комсомолу, показал своё «истинное лицо». После чего в прессе появилась статья, в которой меня назвали сумасшедшим. На следующий день к моим работам потянулся народ. И я из молодых, подающих надежды художников сразу «классиком» стал. Искусствовед, написавшая в газету, потом извинялась, что выпалила такое. Ну и пусть! Она мне такую рекламу сделала. Спасибо! Вообще-то к конструктивной критике я отношусь положительно. Не люблю, когда глупости молотят…

Муза

Я написал картинку: лежит обнажённая мадемуазель с палитрой, а художник под потолком акробатические трюки выделывает, чтобы как-то расшевелить эту музу. Картина называется «Спящая живопись». Может, муза — это любовь? Наверняка так оно и есть. Любовь решает всё! Я в этом смысле «нормальный бабник». Ведь живопись — дама! К ней нужно испытывать страсть. Иначе ничего не выйдет.

Художник и зритель

Я не могу быть интересен всем. Как и любой другой художник. Не верю, что тысячи людей, которые бегут смотреть на Джоконду, понимают, в чём сила этой работы. Вот анекдот на тему: «Один нувориш приходит к другому. Видит на стене копию картины «Мона Лиза». Заинтересовался. Через некоторое время уже хозяин картины приходит в гости. Смотрит, а у товарища на стене две Моны Лизы. «Зачем это?» — кивает. Тот с гордостью: «У тебя моно, а у меня стерео!» Все люди не могут одинаково воспринимать картину. Если есть 30 зрителей, которые меня понимают, то я стараюсь не обмануть их ожидания. Приятно, когда они рассказывают мне свою версию увиденного. Это уже развитие сюжета и мысли.

Псевдоним

Я — первенец у бати. Когда он узнал о моём рождении, на радостях изрядно выпил. На следующий день поехал в район регистрировать. В ЗАГСе сидел служащий-мадьяр. Может, тоже поддатый? Он почему-то записал меня не Гардубеем, а Гардобеем. И не 8-м февралём, а 9-м. Я сначала не обращал на эти несовпадения внимания. Сам себя называл всегда Гардубеем. А когда стал отцом, задумался: ребёнка-то как записывать? Съездил на место. Заглянул в регистрационные книги, точно — Гардобей! Так что теперь моя настоящая фамилия — это псевдоним. Менять что-то, идти в суд? Да ну!

В 1986 году на выставке, посвящённой комсомолу, Михаил Гардубей показал своё «истинное лицо».

В свидетельстве о рождении Михаила Гардубея записали Гардобеем. Теперь фамилия предков для него — псевдоним.