Из школы — в тюрьму

Алла Воинкова — майор внутренней службы, старший психолог следственного изолятора №4 УФСИН России по Тюменской
области. Стаж работы 17 лет.

— Алла Николаевна, зачем психолог в СИЗО? С кем он работает — с теми, кто испытывает в этом потребность, или встреча с таким специалистом обязательная составляющая пребывания в изоляторе?

— Должность психолога ввели в 2005 году. Сам СИЗО существует с 2003-го. Основная наша задача — сохранить жизнь людей, которые попадают в стрессовую ситуацию. Ещё вчера они управляли своей жизнью, составляли планы, а сегодня оказались в режимном учреждении. Там, за забором, больные родственники, дети, нерешённые проблемы.

Первая встреча с психологом обязательна для всех, и она происходит при поступлении человека в изолятор. Потом работа строится в зависимости от ситуации — в тяжёлых беседуем каждый день. Кто-то сам заявляет о потребности беседы с психологом.

История первая

«Привезли к нам молодую женщину. А там, в городе, остался сын, который должен был вернуться из школы и ждать маму. Мы обратились в органы опеки. Через час оттуда сообщили: ребёнок в безопасности, временно помещён в приют. Пока женщина в ожидании суда находилась в СИЗО, сотрудники опеки несколько раз мне говорили, что мальчик страдает, ему нужна мама, нельзя ли сделать так, чтобы её отпустили.

Мы с ней письма сынишке писали, фотографию отправляли мамину. Её в итоге отпустили, суд принял решение об отсрочке наказания до достижения ребёнком 14-летнего возраста».

— Как вы, педагог, оказались в столь невесёлом месте?

— Я приходила домой из школы и начинала делать «уроки». Однажды, когда муж в очередной раз укладывал ребёнка спать, дочка попросила: «Папа, можно ты сегодня уроки пойдёшь делать, а мама со мной побудет». Поняла: что-то в жизни надо менять.

Я не знала никогда, что это такое — тюрьма. В моем окружении не было осуждённых, я их не видела. Предубеждения по отношению к ним никакого не было.

Родители переживали такой поворот в моей профессиональной судьбе, мама спрашивала: «Раньше тебя ученики в городе узнавали, а теперь кто?» Но прошло время, и однажды отец, который категорически не признаёт никаких нарушений закона, после очередного моего рассказа про чью-то судьбу признал: «Люди везде люди…»

И это правда. Мы, психологи, не судим людей. Не читаем уголовные дела, о преступлении знаем ровно то, что расскажет сам человек.

— А ваши… клиенты, подопечные… не видят в вас разведчиков?

— Бывает, сразу спрашивают, могут ли говорить со мной откровенно и это никуда не уйдет. Конечно. Однако была ситуация, когда меня попросили поработать со следственно-арестованной, которая истязала сына. Она рассказывала в деталях, что делала с ребёнком, и эти беседы были ей на пользу, волей-неволей она выговаривалась. Мне как женщине было тяжело слушать, но она в моих глазах не видела осуждения. Этому мне пришлось учиться — преступления бывают разные, а я работаю с человеком так, как будто он не совершал никакого преступления.

История вторая

«Лариса в пьяной ссоре с мужем ударила его ножом. Она была суровая, молчаливая. Я встречалась с ней нечасто, но замечала изменения — женщина словно оттаивает душой. Как-то, когда я уже собиралась уходить — рабочий день закончился, — Лариса приходит и говорит: «Я поняла. И сама пить больше не буду, и мужу скажу: если продолжит пить, мы с ним не будем жить. Верну своих детей, и всё будет по-другому».

Приходит Новый год, мы готовим стол. Звонок по моему телефону: «Здравствуйте, Алла Николаевна! Помните, как мы разговаривали про то, как я домой приеду и начну другую жизнь?» Голос не узнаю, но отвечаю, что помню. «Всё, так я и сделала. Сегодня и сын со своей женой приехал, и дочка с мужем, и младший с нами». Тут уже поняла, что это Лариса, и обрадовалась, что всё у неё получилось.

У нас в СИЗО она пробыла короткое время, но поняла самое главное!

Здесь, в изоляторе, как остановка, чтоб не долететь до дна. Остановка, которая даёт шанс понять, переосмыслить и вернуть то, что потерял. Мы в этот период жизни помогаем найти выход из ситуации, когда женщина запуталась, когда не знает, что делать дальше.

Увы, таких случаев, как с Ларисой, немного. Нет, всё-таки много. Казалось бы, мы такая суровая организация, но мы важный период в их жизни. Ругать нас за что-то, может быть, и можно, но мы достойны и похвалы».

— С кем вам легче работать — с отъявленными «бандитками» или с интеллектуалками, для которых попасть под следствие — значит сломать жизнь?

— Ну, бандитки-то они на воле, здесь совсем другое. Я люблю работать с женщинами. Женщины понимают, для чего они созданы. Да, они совершили преступление — кто-то осознанно, кто-то не понимая, кого-то случай привёл к преступлению. Они готовы открыться, попросить помощи. Женщины и друг друга поддерживают — мы же созидаем! Встречаются, конечно, и те, кто разрушает себя и всё вокруг. Но и они бывают благодарны, если оказываешь им помощь.

Интеллектуалки, как вы их назвали, попадают часто. Очень интересная категория. Эти люди привыкли работать. Они всегда собранны, опрятны, следят за собой, всегда подкрашены. Они в бесконечном движении: утром проснулись, зарядку сделали, умылись. Они борются за себя — многие уходят от нас с несколькими томами номенклатурных дел.

В беседах с психологом они раскрывают эмоции. У меня в кабинете не помощи просят, а ищут выход из ситуации (психолог, вы же знаете, не советует, он помогает осознать, куда дальше идти, где найти выход). Я не могу давать оценку, какое преступление женщина совершила, я на это не имею права. Передо мной просто человек сидит. Он мне открывает свою проблему, с которой мы работаем.

Одна из таких женщин провела у нас недели три, внимания большого не требовала, справлялась сама. Но потом написала в СИЗО письмо. Благодарственное. Было очень приятно.

Сложнее всего с женщинами или девчонками, которые употребляют наркотики, — их разумом владеет дурман. Они адаптируются сложнее, потому что остались без допинга.

— Как им может помочь психолог, если успокоить может только очередная доза?

— А мы с ними разговариваем. Мы находим их внутренние ресурсы, которые помогают — хоть на то время, когда они пребывают в СИЗО, — отказаться от наркотиков. Пока они у нас — они готовы жить без дурмана. Другое дело социум, в котором окажутся на свободе. Но это уже другая история. Наша задача помочь им справиться с зависимостью здесь.

— Знаю случаи, когда и после вынесения приговора человек не согласен с тем, что он преступник… Знакома с такими врачами, юристами, менеджерами.

— Была у нас подследственная — главный бухгалтер. Жалея сотрудников, выдавала зарплату пораньше. Расход небольшой был у неё. Её арестовали. Она была в отчаянии, даже поседела, не понимала, за что — она же людям помогала. Мы с ней на протяжении года работали, обговаривали каждую ситуацию. Шли маленькими шажками — она то соглашалась, что в каком-то моменте виновата, что могла бы поступить иначе, то снова впадала в отчаяние. Поначалу она ощущала себя в роли Робин Гуда. А государство, закон смотрят на такие действия совсем другими глазами.

В итоге она немного успокоилась, стала общаться с людьми, срок в пять лет и один день — я его запомнила — приняла, увидела дорогу вперёд.

История третья

«Была девушка Ксения, совершившая серьёзное преступление. Я с ней много работала, пока она не ушла в воспитательную колонию. И она оттуда написала письмо: как мы с вами договорились, так я и сделала. А договаривались мы, что Ксения в колонии сразу пойдет на работу, попросится на учёбу, чтобы получить дополнительное образование, и не допустит того, чтобы отправили во взрослую колонию.

Прошло время. 9 мая идём коллективом на парад, и вижу, эта девочка идёт через дорогу. Я как человек из её прошлой жизни не имею права первой к ней обращаться — сама себе не даю такого разрешения. Вижу, она тоже меня узнала, но не уверена, можно ли со мной здороваться, только глазёнками моргнула.

Через некоторое время прихожу домой, только закрыла за собой двери, раздался звонок — Ксения стоит. Сначала я испугалась. Но пригласила зайти. Девчонка пришла с коробкой конфет. Попили мы с ней чай, и она поделилась своей проблемой — не знает, как сделать так, чтобы мама для неё была мамой, а не подружкой. Мы обговорили эту ситуацию.

Встречаемся случайно иногда как добрые знакомые. Ксения вышла замуж, родила двоих детей».

— Попадаются ли люди, которые вам не симпатичны абсолютно?

— За долгие годы работы поняла, что такого не бывает, не имею права проявлять ни любовь, ни нелюбовь. Хочется помочь кому-то больше — да, случается. Была женщина — такая растрепанная по жизни, что и дома-то у нее толком не было. Но она абсолютно безобидная, с открытой душой. Однажды я даже папиросы ей принесла, спросив, разумеется, разрешения у начальника.

— Как работаете с теми, кто готов совершить самоубийство?

— Это огромная работа всей системы — чтобы выявить человека с элементами деструктивного поведения. На них обращает особое внимание не только психологическая служба, все сотрудники изолятора. Чаще других вызываю на беседу — надо дать почувствовать, что участвую в жизни этой женщины хотя бы в тот короткий период времени, когда она находится в СИЗО. Мимо молча не проходим, спрашиваем, как дела, какие новости из дома. Когда человек чувствует, что на него смотрят не пустыми глазами, что он кому-то интересен, он оттаивает.

— Алла Николаевна, вам ваша работа нравится? Или вы просто выполняете то, к чему обязывают погоны?

— Мою работу невозможно выполнять, не любя её. Я попыталась однажды перейти в другой отдел, и не смогла. Люблю в своей работе, что встречаюсь с огромным количеством человеческих судеб. Вижу людей разных — интересных и не интересных, со скомканной судьбой и крепких духом. И я участвую в их жизни.