До входной двери дополз не быстро, приоткрыл, чтобы бригада скорой помощи смогла войти в квартиру…

— Упал. На ровном месте, — на всякий случай уточняет Дмитрий. — Потом познакомился с доктором, у которого всё произошло точно так же.

Дмитрия Изосимова в Тюмени знают как фотографа. Но вообще-то он обладатель трёх дипломов — по двум из них юрист, по третьему переводчик с английского. Юристом, правда, служить не пришлось, а переводчиком работал по контракту в заокеанской Америке. Всегда жил, рассчитывая только на свои силы, и, конечно, даже не думал, что однажды не сможет встать с кровати.

— Два месяца я вынужден был соблюдать постельный режим, — рассказывает Дмитрий. — За это время убедился: лучше родной матери за тобой никто ухаживать не будет. Поначалу не до конца понимал, что со мной произошло, надеялся отлежаться месяц-другой и потихоньку возвращаться к прежней жизни. Надвигалось лето — оно всегда у меня расписано по дням: съёмки свадеб и разных мероприятий. Мне предлагали два варианта лечения компрессионного перелома позвоночника — консервативное либо хирургическое. Третий вариант — жить с болью — отрицал сразу же.

Он пришёл к хирургам. От всех контрактов пришлось отказаться, вернуть взятые задатки. Шутка «если фотограф не пришёл на свадьбу, значит, он умер» стала почти реальностью: в день, когда Изосимов должен был снимать чью-то свадьбу, он лежал на операционном столе в федеральном центре нейрохирургии.

В итоге операций было две. Потом случилась госпитализация из-за осложнения, так что окончательно вернулся домой Дмитрий только после Нового года. И теперь он иногда зовёт себя Терминатором, потому что «у меня в спине есть персональные шурупы и пластины».

Восстановление и деньги. Или наоборот?

Кто не знает, операция — это полдела, после неё наступает важнейший этап — реабилитация. Но на неё денег у Изосимова не было. Он из породы фрилансеров, а это не гарантирует выплат по больничному листу, не позволяет получить материальную помощь на лечение или взять отпуск.

Поддержали деньгами трое старых друзей. Бывшая жена согласилась на мораторий по алиментам. Мама делила на двоих свою скромную пенсию. Но работать, а значит зарабатывать, запертый в четырёх стенах фотограф не мог.

Попытался продать некоторое оборудование — всё равно лежало без дела. Однако покупателя не нашлось, оборудование не только очень дорогое, но и весьма специфическое, мало кто из тюменских коллег таким пользуется. Сейчас-то Дмитрий рад, что не продал, но тогда…

Фотоаппараты вместо гантелей

Тогда он понимал одно: надо восстанавливаться. Брать кредит на массаж, реабилитацию под опекой специалистов в медицинском центре возможным для себя не считал.

— Остался один вариант — при помощи силы воли заставлять себя ходить, потихоньку-помаленьку расхаживаясь, благо гулять можно бесплатно, — говорит Изосимов. — Остаться лежачим и не способным фотографировать — это я исключал полностью. Просто отказывался признавать такой вариант.

Занимался без фанатизма, по силам. Гантелями стали фотоаппараты — поднимал их не без труда. Старался приседать, нагибаться и ходил, ходил, ходил. Начинал с ежедневных пяти километров. Постепенно — было чёткое понимание, что спешить нельзя, — расходился и отправлялся в путь уже с рюкзаком, в который укладывал обычные для фотографа 12 килограммов оборудования.

Кстати, он попытался получить инвалидность, чтобы хотя бы на автобусе ездить бесплатно. Да не тут-то было.

— Меня раздели до трусов, и на глазах у комиссии я надевал носки, садился, вставал, ходил, наклонялся, — вспоминает фотограф. — Давалось непросто, да и не особо приятно всё это проделывать под оценивающими взглядами. Но баллов, необходимых для получения третьей группы инвалидности, я не набрал.

Коллеги, братья-фотографы

Мне всегда казалось, что у тюменских фотографов есть не профсоюз, нет, но какое-то единение. Спросила, была ли у Дмитрия поддержка коллег. Оказалось, нет. Из всех фотографов в больнице его навестил один человек.

— Все знали, что у меня со здоровьем что-то не то, без подробностей — я не из тех, кто будет жаловаться, — говорит Изосимов. — Считаю: проблемы мои, мне их и решать, а от жалоб ни пользы, ни выгоды не прибавится. Ну, посочувствуют мне, что — легче станет? Это обычная история — говорят, что надо навестить, привезти самогончику для поднятия боевого духа. Поддержка идёт теперь на уровне телефонных разговоров и мессенджеров. Это в молодости легко было завалиться в палату к 18-летнему приятелю, которому вырезали аппендицит. Не то чтоб я сердит или обижен — так оно есть, ни хорошо, ни плохо. Давно к этому так отношусь и ничего особого не жду ни от друзей, ни от коллег.

Готов работать!

Через полгода после третьей госпитализации Дмитрий стал более-менее работоспособным.

— В действительности не реабилитация оказалась самым сложным делом, — говорит Изосимов и объясняет: — Ты вроде как научился заново ходить и даже поднимать камеру, но ты стал никому не нужен! Часть клиентов отвалилась, пожелав выздоравливать поскорее, другая про тебя и думать забыла. После травмы прошёл год, за это время рынок сильно изменился. И сижу я такой за компьютером — без работы, без клиентов, без денег. Без ни-че-го.

Ему вновь пришлось выстраивать свой бизнес. Напоминать о себе в социальных сетях. Общаться с коллегами уже не по телефону. Искать новые виды услуг, связанных с фотографией. Ходить на городские мероприятия и снимать любимую Тюмень, находить такие точки съёмки, так выстраивать кадры, что даже коренные жители удивлялись: где это? Можно было викторины устраивать или виртуальные экскурсии.

И тут пришёл карантин

Дмитрий уже почувствовал уверенность, что жизнь налаживается. Появились заказы. Восстановил выплату алиментов сыну-подростку, стал с ним чаще общаться. И тут человечество накрыло новым коронавирусом.

В карантинных условиях запретили свадьбы, массовые мероприятия и даже прогулки по городу. Если первые запреты наложили для него табу на работу и обернулись безденежьем, то отсутствие прогулок ударило ещё и по позвоночнику — прекращать пешие переходы ему никак нельзя, однако быть оштрафованным тоже не входило в планы Дмитрия. Ему, фотографу, снимающему город, находиться в четырёх стенах — как для военного сидеть в тылу.

— Это фактически творческая смерть, как бы пафосно ни звучало, — говорит Изосимов. — Однако с введением самоизоляции времени у меня больше не стало. Учусь, надо осваивать новое, мир меняется на глазах и изменится необратимо, старые схемы работать не будут, поэтому придётся предлагать себя на рынок уже немного в другом качестве. Сейчас больше работаю за компьютером, помогаю людям сохранить старые снимки — ведь у многих появилось время пересмотреть семейные архивы, в которых немало фотографий, требующих реанимации.

И всеми силами стараюсь напоминать о себе: я человек дееспособный, рабочий, готов быть полезным. Бывает, соглашаюсь делать и такую работу, за которую денег не платят, но надо, чтобы о тебе говорили, о тебе знали. Люди обращаются по старой, доброй памяти, через общих знакомых. Тюмень — город купеческий, город консервативный и очень тесный, поговорка про столицу деревень до сих пор актуальна. Поэтому здесь значительная часть деловых контактов — это личные связи.

Его уроки

Вывод из истории, которая могла бы закончиться трагедией, у Изосимова один и оригинальностью не отличается:

— Человеческая жизнь на самом деле настолько хрупкая штука, в любой момент может закончиться — и не угадаешь, где ты упадёшь, чтоб соломки заранее подстелить. Надо ценить то, что есть здесь и сейчас, и использовать это на полную катушку.

— Но что было решающим в ситуации с травмой — ваш характер?

— Моя упёртость! Всегда, как баран, — я ж Козерог по знаку Зодиака. Однако, как известно, наши недостатки — продолжение наших достоинств, во всех других сферах я палку перегибаю своей упёртостью, нравом. Случается, себе во вред.

— Часто приходится жалеть о понесённых из-за этого потерях?

— А что жалеть? Они остаются в прошлом, обратно не вернёшь. Жалеть о прошлом непродуктивно и невыгодно, говоря языком бизнеса.

— Дмитрий, а ваша жизнь как-то изменилась из-за перелома?

— Появилась осторожность — есть вещи, которых мне нельзя делать. Мне нельзя падать. У меня чужеродные элементы в позвонках. Мне нельзя бегать — любые ударные нагрузки противопоказаны. Говорят, что нельзя ездить на велосипеде. Даже в автобусе на заднее сиденье лучше не садиться — те же «лежачие полицейские» отзываются неприятными ощущениями, не знаешь, когда от микроудара свет померкнет в глазах. Все остальные вещи приходят в норму: сам готовлю еду, сам себя обслуживаю, с барышнями общаюсь.

Хотя теперь я ничего не планирую даже на неделю, живу сегодняшним днём. И сейчас упирается всё и во всех смыслах в выживание: я выживаю. Очень хочется вернуться к нормальному режиму работы. Однако, мне кажется, всё нынешнее лето пройдёт в режиме различных ограничений.